Храбрых всадников Трои, ахеян, закованных в сталь; {80}
Говорил не один тогда воин другому со смыслом:
«Час войне ненавистной и сече кровавой настал
Перед городом этим? Иль мир полагает меж нами
Зевс, что людям войну или мир положить пожелал?»
Шевеля так в рядах и троян, и ахеян губами. {85}
Дева, мужа троянца известного образ приняв,
Лаодока, сынка Антенора; там ходит кругами,
И, Пандара, подобного богу, кругом поспрошав,
Видит. Сам непорочный и доблестный сын Ликаона,
Здесь стоит, и при нём со щитами ряды, не спеша, {90}
Войско, шедшее с ним от Эзепа священного склона.
Ближе став, начинает крылатую речь устремлять:
«Ты послушен мне будешь, воинственный сын Ликаона?
Стрелкой грозной в царя Менелая посмеешь стрелять?
В Трое всех благодарностью, славой себя ты окружишь; {95}
Больше всех от царя Александра могучего взять, —
От него ты от первого дар знаменитый заслужишь,
Как увидит, что царь Менелай, сам великий Атрид,
Стрелкой смертной сражён, на костёр подымается, грустный.
Сделай дерзко! Убей Менелая, чья слава гремит; {100}
Но обет сотвори луконосцу ликийскому, Фебу, —
Первородных овец ему жертвой великой сули,
Как вернёшься в отеческий дом, в святой Зелий, под небо!»
Безрассудно Афина подвигла его, говоря.
Обнажил лук сверкающий, рог быстро скачущей серны, {105}
Дикой, сам он которую некогда в сердце, не зря,
Из засады, готовую с камня скакнуть, взял, снимая,
В грудь стрелой угодил, и на камень хребтом ударял.
На шестнадцать ладоней рога ото лба подымались.
Обработав искусно, сплотил рогодел их, согнув, {110}
Ярко полировал, весь лук золотом сплошь покрывая.
Лук блестящий готовил стрелец, тетиву натянув,
Опустив вниз; щитами его заградила дружина,
Опасаясь ахеян, противник чтоб не заглянул,
Прежде чем Менелай, сын Атрея, пронзён будет в спину. {115}
Сам же крышу колчанную поднял, и вынул стрелу
Оперённую, новую, чёрной источник кручины.
И к тугой тетиве приспособил он злую стрелу,
И, обет сотворя луконосцу Ликийскому, Фебу:
«Первородных овец принесу святой жертвой к столу, {120}
Как вернусь я в отеческий дом, в святой Зелий, под небо!»
Потянул он и уши стрелы, и воловую прядь
Дотянул до сосца, но до лука пернатой железо.
И едва круговидный, огромный свой лук он напряг, —
Заскрипел, тетива загудела, стрела полетела {125}
Жадно, остроконечная, в круг врагов сильных влетать.
Но тебя, Менелай, бросить дети небес не хотели,
Боги вечные, Дия сама светлоокая дочь
Пред тобой став, она запрещает стреле злой до тела
Прикасаться; как нежная мать, отразив, гонит прочь, {130}
Словно муху от мальчика, сном задремавшего сладким.
Направляет богиня туда, где застежки точь-в-точь
Бронь смыкали, и где представлялись двойною накладкой:
И стрела мощно, злая, в смыкание латы попав,
Просадила насквозь кузнецами откованный гладко {135}
Пояс лат, украшением пышный; пробила, устав,
И стального щитка, что у тела, для стрел сокрушенья,
Защищавшего часто, по смычке его прободав
На излёте, могучая, кожу прошла рассеченьем.
Заструилась из раны мгновенно багряная кровь, {140}
Как слоновая кость, что в пурпуре лежит для багренья
Карском, или меонском, что в сбрую для щёк и для лбов,
Держат в доме владелицы. Многие конники страстно
Жаждут взять; но лежит драгоценность для царских даров,
Чтобы быть и коню украшеньем, и коннику славой. {145}
Так твои, Менелай, обагрились вдруг кровью в пурпур
Бёдер крепость, красивые ноги, и было то страшно.
Повелитель мужей Агамемнон впал в ярость, как тур,
Брата кровь увидав, по ногам что хлестала натужно.
Менелай пришёл в ужас большой, воевода, в поту; {150}
Но, увидев шипы и завязку стрелы той снаружи,
Вновь героя исполнилась мужества крепкая грудь.
Агамемнон, держа руку брата, не сдерживал ужас, —
Менелаю твердил, и гудела дружина вокруг:
«Милый брат! На погибель тебе договор заключал я, {155}
За ахеян сражаться с троянами выставив вдруг, —
Ими ранен; попрали трояне священные клятвы!
Но, не будут ничтожными клятва, ни кровь наших жертв,
Рук пожатие в верность обета, и вин возлиянье.
А теперь Олимпиец исполнит пусть волю божеств; {160}
Поздно, но пусть свершит, – и трояне нам много заплатят
Головами своими, детей отдавая и жён.
Твердо в том я уверен, и духом и сердцем, – расплаты
Будет некогда день, как погибнет в огне Илион,
И сам древний Приам, и народ копьеносца Приама. {165}
Зевс Кронид, обитатель эфира, где всех выше он,
Над главами изменников сам заколеблет эгидом,
Вероломством прогневан, и гнев его будет свершён.
Но всем нам, Менелай, ведь жестокая будет обида,
Как умрешь ты, о, брат мой, и жизни увидишь предел. {170}
Я уйду в Аргос, жаждущий вечно, терзаясь, – мне стыдно!
Скоро здесь все ахейцы в отечество плыть захотев,
Славу вечно Приаму и радость троянам, – оставим
Мы Елену, а кости твои здесь истлеют, сгорев;
Прахом ляжешь в троянской земле, не прославлен делами. {175}
Скажет только надменный троянец в стране той, любой,
На курган наскочив Менелая, покрытого славой:
«Если б так Агамемнон свой гнев совершал и разбой!
К нам ахейскую рать приводил воевать, был расстроен;
С кораблями пустыми в любезную землю он, злой, {180}
Возвратился, оставив здесь прах Менелая героя!»
Так он скажет, тогда расступись, о, земля, подо мной!»
Скоро душу ободрив, сказал Менелай: «Брат, не стоит, —
Ободрись сам, ахеян всех в страх не вводи плотный строй.
В место мне не смертельное стрелка вонзилась; сначала {185}
Пояс мой плотной кожи её укротил, а под той, —
Лат застёжка, которую мне кузнецы отковали».
Также быстро сказал Агамемнон, владыка мужей:
«Было б истинно так, Менелай, как уста прошептали!
Язву врач знаменитый осмотрит тебе поскорей, {190}
И положит лекарств, утоляющих чёрные боли».
И к Талфибию вестнику речь обратил он: «Скорей!
Мчись, мой верный Талфибий, найди Махаона ты в поле,
Нашей рати врача, он Асклепия мудрого сын.
Менелая Атрида, вождя осмотреть пусть изволит. {195}
Брата ранил стрелою ликийский стрелец исполин,
Иль троянский, на славу врагам, а ахеям на горесть!»
И глашатай тот, слову царя повинуясь, один
Мчался быстро сквозь толпы ахеян, великого войска,
Вкруг смотря по рядам, Махаона героя нашёл. {200}
Он стоял, и кругом его храбрых ряды щитоносцев,
Вслед за ним кто из Трикки, обильной конями, пришёл.
Подойдя к нему вплоть, он крылатые речи так строит:
«О, Асклепиев сын; Агамемнон велит, чтоб пришёл
Осмотреть ты ахеян вождя, Менелая героя, {205}
Брата ранил стрелою ликийский стрелец исполин,
Иль троянский, на славу врагам, а ахеям на горе!»
Так сказал он, – и лекаря душу встревожил в груди.
Быстро шли сквозь ахеян толпу, целым войском великим,
И дойдя места, где Менелай белокурый сидит, {210}
Поражённый, и где, все собравшись, пришли властелины,
Кругом стоя, а он посреди их, ну точно, как бог.
Врач из латы щитка стрелку вражью торопится вынуть,
Но не смог; закривились шипы у стрелы под щиток.
Тут же быстро застёжку на латах блестящих он сдвинул, {215}
Сняв и пояс, и латы, изделье златых кузнецов.
Язву врач осмотрел от стрелы той, поранившей спину;
Выжал кровь, и, искусный, лекарствами всё осыпал;
Силу трав тех Хирон дружелюбный, с отцом их постигнул.
Так трудились вокруг Менелая друзья, всяк не ждал; {220}
Вдруг на них щитоносцев троянцев напали колонны;
И герои оружьем покрылись, и бой запылал.
Агамемнона, богу подобного, ты неохотным
Не увидишь; не дремлет, ни даже трепещет на брань;
И шаги, к прославляющей воинов схватке свободны. {225}
Он коней с колесницей поставил, закованных, в стан;
Их, храпящих, возница могучий отвёл недалёко, —
Эвримедон, сынок Птолемея Пирада, от ран.
Близ держаться ему заповедал, на случай, – как только
Утомится трудом, обходящий и строящий рать. {230}
Устремившись пешком, проходил он ряды ратей многих,
Где, спешащий данайцев на бой быстроногих, призвать.
Дух и стойкость, представ, придавал возбудительной речью:
«О, аргивяне, ныне всем доблесть пора вспоминать!
Зевс-отец, небожитель, в коварствах не будет беречь нас; {235}
Первых, клятвы поправших, принёсших немало скорбей, —
Псам бродячим и воронам чёрным он снедь обеспечит.
