Фомушка, что не молвишь, помрет аль нет Максимушка?
А Фомушка подобрался к алому атласному кафтану, который лежал на лавке, и приловчался натянуть на себя.
Зашел. Иван. Спросил лекаря, что за болезнь у Максима приключилась. Неужли с того, что поел лишку?
Подошел к Анне:
– Вишь, напасть какая, – сказал он, – гадал – выедете вы ноне. Возы было грузить приказал. А тут сказывают мне – Максим занедужил. Видать, не выехать вам ноне.
Анна вдруг вскочила.
– Как не выехать? Не может того статься! Вели грузить. Полегчает ему. Вишь, утихать стал. Полегчает! Поедем мы. Сам даве сказал. Не моги отрекаться!
– Да господь с тобой, Анна, аль я отрекаюсь? Езжайте с богом. Лишь бы полегче Максиму стало.
– Ну, и пущай грузят! Мы тотчас.
Анна наклонилась к Максиму:
– Максимушка, родной, полегче тебе? Скажи словечко. Чего же не скажешь мне ничего?
Максим лежал тихо, лицо стало синее. Руками начал обирать. Кругом все замолкли, точно на всех страх напал. Марица Михайловна и та примолкла. Фомушка один, в алом Максимовом кафтане поверх рубахи, прищелкивал языком и приплясывал на месте. Феония дернула его за рукав, так он уж остановился.
Тихо стало. Только свечи в головах у Максима Максимовича потрескивали. Фрося поставила их, не спрашивая у Анны Ефимовны.
Анна все дергала Максима и повторяла ему:
– Максим, Максимушка, полегче тебе?
Фрося потянула ее за рукав.
– Аннушка, доченька, – шепнула она. – Не замай ты его. Аль не видишь? Отходит он.
– Чего! – вскрикнула Анна. – Молчи ты, холопка! Как ты смеешь! Не помрет Максим. Не может того статься. Максимушка! – крикнула она, упала на колени и охватила Максима за плечи. – Максимушка, слышишь меня? Не помрешь ты?
Максим чуть-чуть шевельнул рукой и повел тусклыми глазами.
– Максимушка, слышишь? Мы ж на Пермь тотчас едем. Как же то? Не можно тебе помереть. Возы грузят. Максим, ехать надобно!
У Максима открылся рот, нижняя челюсть отвалилась. Тело вытянулось.
– Помер Максим Максимыч, – сказал лекарь.
Часть вторая
Афонька
Первое время Анна не могла взять в толк, что случилось. Сразу как-то всё обрушилось на нее. То была мужняя жена, хозяйка молодая, а теперь – что? Точно чужая в доме.
И об Максиме горевала она. Тихий он был, простой, жалел ее, угодить старался. Как о таком муже не скорбеть? Вспомнит Анна, как просил ее не гневаться на него, – так слезы сами и побегут.
Думала, думала, а все поверить не могла, что так все и будет. Не про Максима. Нет, уж как помер – не оживет. А про себя. Не верилось ей, что так и век вековать. Сколько надумано было и про Пермь, и про промысел их, и про хозяйство – и вдруг нет ничего. Как же жить-то она будет? С самых тех пор, как старика Строганова не стало, одно только и было у нее в голове – наладить опять строгановский промысел.
«Ведь есть же такие счастливые бабы, – думала она, – сидят себе за пяльцами, в церковь ходят, с девками в светлицах хохочут, песни поют. И весело им. А ей? Как вздумает, что так и век в горнице сидеть, – эх, лучше б с Максимом в могилу лечь. Да нет, не может того статься, не на то она на свет родилась, чтоб в пяльцах шить».
А время шло да шло.
* * *
Второй раз к зиме время подошло. С Иваном так к не говорила ни разу Анна Ефимовна, «И ране-то, – думала она, – все мои речи в смех ему были, а ноне и пытать не к чему. Облает еще». Как снег выпал, Иван Максимович стал на Москву собираться и Данилку хотел взять с собой. Подрастать стал парень. Пятнадцатый год пошел, пора к делу приучать. И сам Данилка теперь не все голубей гонял. Галка брал его с собой по поветям, где запасы сложены, сверял с ним товар по описям. И в мастерские Данилка заглядывал, в шорные, в сапожные, в кузнечные. Отцу пока ничего не говорил он, а про себя замечал – не очень старались работники. Иван Максимович ему слово скажет, или не вовремя под руку сунется, сразу отодрать велит, или в ухо даст, а за работой не смотрит. Холопы гуляют без дела, только норовят хозяину на глаза не попадаться. И приказчики тоже мало смотрят за ними. Первый Афонька. Иван Максимович больше всех ему доверял, а ему и горя мало. Сидит себе у амбара и сибирские орехи щелкает, а в мастерские и не заглянет. А Иван Максимович точно и не видит.
Когда хозяин на Москву собрался, Афонька пристал к нему, чтобы взял его с собой, – женка у него там, на Красной площади, в рядах торговала. Но Иван Максимович уперся – никаким родом не хотел его в Москву брать. Сказал ему, что Галка стар становится и он хочет его, Афоньку, за старшего доверенного оставить на Соли.
Шубу Афоньке Иван Максимович со своего плеча подарил, лисью, почти что не ношеную. Другие приказчики завидовали.
Уехали Иван Максимович с Данилкой, Афонька ходит по двору гоголем, новой шубой снег метет, покрикивает на холопов.
Анна Ефимовна не могла дождаться, как уедет Иван, думала, что от Афоньки легче все про промысел выведает. Стала она во двор выходить, в мастерские заглядывать, думала встретит где-нибудь Афоньку, заведет разговор да обо всем и выпытает. Но не вышло ничего. Никак не могла она поймать Афоньку. Чуть он издали завидит Анну Ефимовну, точно сквозь землю провалится. Сначала удивлялась Анна Ефимовна, а потом начала сердиться. Что, он шутки с ней шутит, что ли? Велела Фроське к себе его познать. Фроська пошла, долго ходила, вернулась и говорит:
– Не сыскать нипочем Афоньки. Надо быть, на посад ушел, доченька. Велела я ключнику послать к тебе, как воротится.
А под вечер пришел ключник и сказал, что воротился Афонька, да пьян вовсе, лыка не вяжет.
Прежде совсем не замечали за ним того. Из всех приказчиков самым трезвым считался Афонька, а последний год стал выпивать. При Иване Максимовиче все-таки не сильно пил, а с того раза, как Анна Ефимовна потребовала его к себе, как прорвало его. Что ни день, уходил в посад и возвращался пьяней вина. О промысле и думать забыл. Пробовал с ним Галка говорить. Пригрозил хозяину про все сказать. Афонька и в ус не дует. Орет на весь двор:
– Подь к лешему и с хозяином со своим. Чорт мне
