в ем. Похочу, он мне покланяется.
Галка и рукой махнул. Что с пьяным говорить, – одурел малый.
Афонька ходит по двору, песни орет, бахвалится.
Одной Анны Ефимовны он боялся. Как она на крыльцо выйдет, он сейчас куда-нибудь забьется, чтобы на глаза ей не попасться.
Анна Ефимовна долго не могла угадать, чего Афонька от нее хоронится, а потом подумала: «Видно, Иван Максимович настрого ему наказал ни до какого дела ее не допускать».
«И что я сделала. Ивану? – думалось ей. – Ведь не худое думаю, ему ж на пользу. Ну, и ладно, коли так. Не хочет, не падобно. Пущай весь промысел разоряется. Пьянице тому Афоньке больше, чем мне, веры дает».
Очень было досадно Анне. Ни с какой стороны не добраться ей до промысла. А Афонька до того допился, что чуть большой беды не наделал.
Под весну уж было. Со дня на день ждали хозяина, пока дорога не испортилась. Афонька пошел как-то в дальний сарай, хотел нацедить себе чарку и оборонил там лучину. Сарай загорелся. Хорошо еще, что все были на ногах, и погода стояла тихая. Работники растащили сарай по бревнышку, а головни закидали снегом. Если бы ночью – весь двор выгорел бы.
А на другой день как раз Иван Максимович вернулся. Афонька и глаз не показал. Даже поклониться хозяину не вышел. Должно быть, после пожара опять напился и протрезвиться не мог.
Галка рассказал Ивану Максимовичу, как Афонька запивать стал и как пожар сделал и как похвалялся, что захочет – сам хозяин ему кланяться станет. Иван Максимович сильно рассердился, велел разыскать Афоньку, куда бы он ни запрятался: если пьян, окатить водой и сейчас же прислать к нему в повалушу.
Холопы толпились во дворе, всем хотелось узнать, зря похвалялся Афонька или правда хозяин ничего не может с ним сделать. Недолго пришлось ждать. Что у них в повалуше было, со двора никто не слышал, а только вдруг в сенях топот раздался, дверь распахнулась с шумом, на крыльцо выскочил Афонька, Лицо все в крови, у кафтана пола оторвана. Кубарем он с лестницы скатился, обернулся, кулаком вверх грозит и кричит:
– А! ты так! Ужо… Попомнишь Афоньку… Погодь, все воеводе скажу.
А из дверей за ним Иван Максимович. Глаза выкатились. В руке шкворень железный.
– Угроживать вздумал, смерд! – кричит он. – Только твоего и веку было.
Кинулся с лестницы следом за Афонькой, размахивает шкворнем. Еле увернулся Афонька. Метнулся в дверь поварни, Иван Максимович за ним, А Афонька вскочил прямо в печь, благо она еще не топилась, и забился в самую глубину.
Иван Максимович, совсем озверел, кричит повару:
– Затопляй! Кидай дрова! Жарь его, пса, в мою голову. Ну? Чего стал? Сам по голове хошь?
Повар заметался по кухне. Хватает поленья, а сам заслоняет свою голову.
На счастье, тут как раз в поварню зашла Анна Ефимовна. Свекровь послала ее поглядеть, что повар на ужин готовит. Иван Максимович приехал, так надобно еще в прибавку зажарить гуся и поросенка.
Когда Анна вошла, Иван Максимович сразу замолчал и покраснел весь.
Анна Ефимовна остановилась, смотрит, что с поваром: согнулся в три погибели и полено прижал к голове.
Иван Максимович поглядел на Анну, потоптался на месте, пошел было к двери, а потом повернулся и сказал:
– Чего тебе тут, Анна? Подь в горницу. Я сам прикажу.
Анна вся вспыхнула и сказала сердито:
– Не своей волей пришла. Матушка прислала. А ты уж и до стряпни не допущаешь? Ладно, не надобно. Вперед из горницы не выйду.
– Полно ты, Анна. Не к тому я вовсе… – заговорил Иван.
Но Анна и слушать не стала. Вышла из двери и пошла в дом.
Иван еще раз окликнул ее, но она не оглянулась.
Иван стал на пороге, сердитый, в руке все еще шкворень сжимает. Холопы столпились было у дверей поварни, а когда увидели его, кинулись врассыпную. Один Орёлка не успел убежать. Так и стоял перед дверью – глаза круглые, перепуганные. Сам маленький, отцовский тулуп по земле волочится.
Иван Максимович взглянул на него и сразу крикнул:
– Галка! Вновь тот щенок между ног путается. Чего даром хлеб жрет? Приказал я в варницы его сдать. Как смел приказ не сполнить?
Галка испугался.
– Государь, Иван Максимович, – заговорил он – Анна Ефимовна с собой его в ту пору на Пермь взять ладила…
– Ну? Не поехала ж она. Чего посля не сдал?
– Запамятовал, государь. Прости Христа ради. Махонький он, вишь. Не сдюжит…
– Поговори у меня! – крикнул Иван. – Сам давно плетки не пробовал. Ноне ж отослать.
Про Афоньку он как будто и забыл.
Иван Максимович бросил шкворень и пошел в дом.
А тот тем временем выскочил из печки и живо скатился в подполье.
Из-за промысла
Анна, что сказала, то и сделала – совсем перестала из своей горницы выходить, за порог не переступала. Прежде бывало хоть и поварню заглянет, в светлицы, где кружевницы кружево плетут и златошвейки расшивают золотом атласные полосы. А с тех пор, как рассердилась на Ивана, ни во что не стала мешаться. Надумала себе работу.
Когда еще Максим помер, иконный мастер Истома[19] принес ей икону, которую начал было писать молодой хозяин, убиение царевича Димитрия. Сама Анна-то небольшая молельщица была. Взглянула тогда на темную доску с золотым ободком вверху и поставила вниз в киот. Больше ни разу и не посмотрела на нее. Забыла совсем. А тут вдруг вспомнилось ей. Вынула доску, поглядела, и сердце у нее защемило.
«Вишь, – подумала она, – ни разу-то, как жив был Максим, не спросила и его, что он там с Истомой мажет. Не поглядела. А уж как бы рад он был. Корила все больше. А вот помер, – корить-то некого, да и делать стало нечего. Ну, да что там – слезами горю не пособишь. А вот я в память о нем пелену к образу Димитрия вышью. То самое и вышью, что он на иконе написать хотел». Загорелась даже вся Анна Ефимовна. Сейчас и принялась за работу. Фрося ей наладила пяльцы, вставила алую атласную полосу, достала в светлице шелка всех цветов, золото, серебро. Истома принес икону старинного письма, с которой Максим Максимович начал было писать.
С тех пор как вставала Анна Ефимовна, так и садилась за пяльцы и дотемна не отрывалась. Только когда Фрося обед ей приносила, она перейдет к столу, поест и вновь за работу. Все ей думалось – словно она перед
