а именно там парящие предметы обычно всплывают из свежеразрытой земли. У его семьи есть права на предметы, извлеченные из земли. Я пообещал связать с Фентоном – вдруг нарисуются перспективы бизнеса? – и отфутболил пальцем одну из штуковин побольше. Та отлетела на другой конец кухни, а потом лениво подплыла к остальным.
– Странно, – сказал Северус. – Еще печенья?
– Нет, спасибо.
– Очень разумно с вашей стороны. Не дадите ли интервью «Восточнокарминскому Меркурию»? Нашим читателям будет интересно узнать, какие вы забавные и самовлюбленные там, в центре Коллектива.
Я поблагодарил, объяснив, что сейчас очень занят, а чуть попозже, может, и выкрою время. Северус ответил, что это будет здорово, но все медлил прощаться.
– Чем еще могу служить?
– Простите, что забегаю вперед, мастер Эдвард, но в городе есть рынок билетов с открытой датой на предъявителя, и если…
– Я ничего не продаю. – Свой ответ я сопроводил улыбкой: мол, я тебя не выдам. – Мне нужен мой билет, чтобы вернуться домой.
– Конечно. Но я могу предложить… ммм… двести баллов. Наличными.
Для серого это было очень много – двести баллов в виде передаваемой суммы, а не записей в книге поведения. И это было очень много для меня. Можно выбраться в хорошее место с Констанс вечером… И не один раз. Но если я не вернусь в Нефрит, зачем мне эти баллы?
– Нет, мне без билета никак.
Северус извинился, сказал, что охотно поговорит со мной, когда я освобожусь, и удалился. Я пополнил сахарницу из наших с отцом запасов, потом пошел в рисовальную.
– Вот удивительно, – сказал я отцу, который сидел у окна и вел неравную борьбу с кроссвордом. – Мне только что предложили купить мой билет на предъявителя.
– Внешние пределы – не для всех, – заметил он, не поднимая головы. – Но ты ведь не продал?
– Нет, конечно.
– Ну и хорошо. И не давай билет префектам на сохранение – вдруг они сами его продадут.
Поблагодарив отца за совет, я спросил его, знает ли он, кто наш хозяин.
– Три по вертикали, – пробормотал он. – Ласковое обращение к детям и женщинам. Десять букв, начинается на А, кончается на К.
– Апокрифик.
– Апокрифик? А что, пойдет.
И он тут же, не задумываясь, вписал слово.
– Да нет, папа. Наш хозяин – апокрифик.
– Чтоб его… – Отец принялся стирать ответ, наверное, уже в шестой раз. – Апокрифик. Ты ведь не пригласил его на ужин?
– И вообще с ним не говорил, – ответил я, расставляя на столике молоко, сахар, чай и тоже усаживаясь у окна. – А раз его не существует, то его там нет, даже если он там.
– Их все время где-то нет, в том и суть. Ласковое обращение к детям и женщинам. Гм.
Тут в дверь позвонили.
– Открой, пожалуйста. – Отец отложил газету, подтянул галстук и с достоинством встал у камина. – Это, наверное, главный префект.
Серая и Салли Гуммигут
1.2.31.01.006: Каждый замеченный в недоплате или переплате за товары или услуги карается штрафом.
Я встал с колотящимся сердцем. Отполировал носки ботинок сзади о брюки и направился к двери. Но за ней оказался вовсе не главный префект.
– Ты! – воскликнул я при виде той самой загадочной грубиянки, что угрожала сломать мою челюсть в Гранате.
Я испытал сложную смесь восторга и смятения и со стороны, должно быть, выглядел остолбеневшим. Как и она, собственно. На секунду на лице ее отразилось сомнение, сменившееся непроницаемым выражением.
– Вы знаете друг друга? – раздался строгий голос женщины, которая стояла за моей прекрасной незнакомкой.
Видимо, то была Салли Гуммигут, желтая префектша. Как и Банти Горчичная, она была одета с ног до головы в яркую синтетически-желтую одежду – хорошо сшитые юбка и жакет. Более того: желтыми были серьги, головная повязка и ремешок часов. Мозг мой тут же среагировал на нестерпимо яркий цвет; наряд Салли Гуммигут приобрел гниловато-сладкий запах бананов. Правда, это был не запах, а лишь ощущение, что такой запах мог бы от нее исходить.
– Да! – заявил я без размышлений. – Она сказала, что сломает мне челюсть!
Очень серьезное обвинение. Я почти сразу же пожалел, что выдвинул его. Ведь в семействе Бурых нет доносчиков.
– Где это случилось? – спросила префектша.
– В Гранате, – тихо ответил я.
– Джейн, это правда? – строго обратилась она к девушке.
– Нет, мадам, – ответила та ровным голосом. Кто бы сказал, что тем утром она мне открыто угрожала? – Я никогда не встречала этого молодого человека. И в Гранате никогда не была.
– Что тут происходит? – спросил отец, который вышел в холл: ему надоело стоять в изящной позе, положив локоть на каминную полку.
– Салли Гуммигут. – Женщина протянула ему руку. – Желтый префект.
– Холден Бурый, – представился отец, – цветоподборщик в отпуске. – А это?..
– Джейн С-23, – объяснила Гуммигут. – Ваша служанка. Боюсь, у нее не слишком хорошие отзывы, но больше, увы, никого нет. Вы имеете право загружать ее работой один час в день, остальное – по личной договоренности. Заранее прошу прощения за возможные выходки. У Джейн с поведением… проблемы.
– Только один час? – удивился отец.
– Да. Вам придется самим раскладывать вымытую посуду и заправлять постель, уж извините, – пожала плечами госпожа Гуммигут. – Сверхзанятость просто свирепствует. Слишком много серых на пенсии, скажу я вам, и не приносят никакой пользы.
– Но ведь можно нанимать их за плату, – заметил отец.
Ответом был издевательский смешок – префектша и мысли не допускала, что отец может говорить всерьез. Правила выхода на пенсию были общими для всех цветов: после пятидесяти лет работы на Коллектив вы могли делать что душе угодно, а любая работа оплачивалась дополнительно. «Лучшие серые, – как-то поведал мне наш желтый префект, – это те, кто подхватывает плесень в день выхода на пенсию».
– Привет, Джейн. – Отец, видимо, больше не надеялся добиться ничего толкового от госпожи Гуммигут. Он скользнул взглядом по значкам «Вспыльчивая» и «Ненадежная» под ее серым кружком. – Не сделаете ли нам печенья? Скоро придут остальные префекты.
Та сделала книксен и собралась было покинуть нас, но Салли Гуммигут еще не закончила.
– Подожди, пока тебя не отпустят, – велела она и прибавила чуть приветливее: – Господин Бурый, ваш сын утверждает, что встречался с Джейн раньше и что она угрожала ему физическим насилием. Я хочу знать, как обстояло дело.
Отец посмотрел на меня, потом на Джейн, потом на префектшу. Когда желтый начинает расследование, никогда не знаешь, чем оно закончится. Недонесение о чем-либо иногда оказывается хуже самого правонарушения. Но хотя Джейн и угрожала сломать мне челюсть, я не желал ей неприятностей. А неприятность вырисовывалась немалая. Угроза нападения
