class="p1">22 сентября 1684 года, Ярославль.
Пуля с визгом распорола воздух в рядом с ухом барона. Кольберг дернулся и инстинктивно вжал голову в плечи, съежившись, как сухой сморчок. Я не сводил с него тяжелого, немигающего взгляда, краем глаза фиксируя реакцию его секунданта.
Командир барона стоял с прямой спиной, но его лицо окаменело; я был абсолютно уверен, что сейчас он смотрит на своего подчиненного с глухим раздражением, переходящим в брезгливое пренебрежение. Сыночек всесильной вдовы в критическую секунду повел себя не по-мужски, не выдержал удара, сломался под прицелом. Откровенно ведет себя, как… как разбалованный сыночек сильной женщины.
— Я получил сатисфакцию! — громко, перекрывая звон в собственных ушах, объявил я, поворачиваясь к секундантам.
— Будет ли возражение со стороны вашей, господин барон Кольберг? — деловитым тоном, отрабатывая статус «секунданта», спрашивал Аркадий Игнатьевич.
Кольберг мотал в отрицании головой, что модно счесть, что он не имеет претензий.
— Дуэль закончили? — спросил я.
Голос прозвучал легко, даже равнодушно. Но под сукном сюртука плечо горело так, словно туда плеснули кипятком. Я испытывал чертовски болезненные ощущения, но ни единым мускулом лица, ни единым лишним вздохом не выдал этого. Я обязан был выглядеть монолитом на фоне обмякшего оппонента. Ни у кого на этой поляне не должно было остаться и тени сомнений в том, за кем осталась победа в этой дуэли.
— Не слышу… Я ничего не слышу! — вдруг истерично выкрикнул Кольберг, бросая пистолет в снег.
Он пошатнулся, хватаясь ладонями за голову. Звуковой удар от пули, прошедшей впритирку с барабанной перепонкой, подарил парню легкую контузию. Ничего, скоро очухается.
Развернувшись на каблуках, я медленно, с высоко поднятым подбородком и развернутыми плечами, зашагал к нашей карете. Доктор Берг, который еще пару минут назад откровенно скучал, сидя на поваленном дереве и пряча зевоту в кулак, вдруг резко встрепенулся. Вскочил на ноги. Его цепкий профессиональный взгляд мгновенно просканировал мою фигуру, и лекарь понял, что помощь требуется отнюдь не бледному Кольбергу.
А еще, наверное, если сильно хотелось хоть как-то отработать свой гонорар. Ведь пять рублей за выезд, который традиционно вскладчину оплатили доктора — очень даже деньги, если ничего не делать, а подышать свежим воздухом в лесу и потом еще, если у нас сладится, на халяву выпить и поесть. Не работа — мечта!
— Господин Дьячков, вы ранены, — констатировал господин Очевидность, спешно шаря в своем саквояже.
— Вы поразительно наблюдательны, доктор, — одними губами улыбнулся я.
Хлюпнула вода в луже под тяжелыми сапогами — ко мне уже бежал Аркадий Ловишников. Его лицо побледнело, глаза расширились. Признаться, сквозь пульсирующую боль мне было даже приятно наблюдать его искреннее, не наигранное беспокойство. Надо же, какой эмпат. Так переживать за по сути чужого человека дано не каждому. Видимо, в этом времени я все-таки становлюсь для кого-то — кроме разве что Анастасии Григорьевны — не совсем посторонним.
— Ну что, доктор, давайте шить! — усмехнулся я, стаскивая здоровой рукой сюртук.
Ткань на правом плече намокла, потяжелела и неприятно липла к коже. За показной бравадой я прятал холодную, расчетливую обеспокоенность. Сам факт ранения меня почти не напрягал: канавка в мышце, если ее аккуратно стянуть и забинтовать, заживет.
Страшило другое. Я смотрел на руки доктора и понимал, что у него нет с собой ни перчаток, ни мыла, ни даже банальной водки, чтобы продезинфицировать иглу и промыть рану, в которую пуля наверняка загнала микроскопические ошметки сукна и грязь. Гнойная инфекция в девятнадцатом веке убивала вернее пули.
Я скосил глаза на плечо. Да, борозда получилась глубокой. Горячая, липкая кровь обильно толчками стекала вниз по руке, пропитывая рукав рубахи, и капала с пальцев на снег. Нужна вода. Нужна перекись…
— У вас спирт хоть есть? — жестко спросил я Берга, перехватывая его руку с приготовленным корпием.
Спирта не оказалось. Зато иголка с шелковой ниткой, к моему вящему облегчению, в его наборе присутствовала. Уверенности только доктора не было, что он делает все правильно. Вот это еще, ко всему прочему, напрягало. А так, вроде ничего страшного.
— А хлебное вино есть у кого-нибудь⁈ — рявкнул я, оглядываясь.
Я краем уха слышал, как мой секундант уже возится у кареты, на низком старте готовый откупорить победное шампанское. Но лить игристое вино на открытую рану или грязную тряпку для прочистки пореза — верный путь к гангрене. Наверное, не пробовал. Но вряд ли же алкогольная шипучка дезинфицирует.
— У меня… есть немного шотландского виски, — неловко переминаясь с ноги на ногу, произнес доктор Берг. Вид у него при этом был такой, словно скромная девственница впервые предлагает кавалеру поцелуй. Он достал из внутреннего кармана плоскую фляжку.
— Пойдет! — я вырвал флягу из его пальцев.
Зубами вытащил пробку. Сначала щедро плеснул пахучую, отдающую торфяным дымом жидкость на руки доктору, затем на иглу с нитью а остатки не дрогнув вылил прямо в открытую рану.
Мышцы свело судорогой. Боль резанула так, что перед глазами на секунду потемнело, но я лишь сильнее стиснул зубы, со свистом втягивая холодный воздух сквозь ноздри.
— Сударь, я хотел… — в самый неудобный момент подошел Кольберг.
— Не сей-час! — процедил я сквозь зубы, силясь не заорать.
Мой оппонент понял, что со мной происходит, отошел в сторону.
Как-то мне не особо понравилось отдаваться в руки коновалу. Доктор… нет не тот он человек, чтобы доверять свою жизнь. Ну ладно, не жизнь, но здоровье, точно. Так что от услуг доктора я решительно отказался.
А еще не только потому, что не доверял его рукам — может я и не прав и Берг справился бы не хуже, а швы наложил бы даже ровнее. Но я должен был контролировать процесс сам, чтобы вычистить из раны каждый волосок.
Я взял проспиртованную иглу. Проткнул собственные разошедшиеся края кожи. Ощущение того, как сталь с хрустом прошивает живую плоть, а следом тянется суровая нитка, было омерзительным. Но терпеть можно. На войне я и не такое стерпел.
В прошлой жизни я видел, как в американских боевиках некий буржуазный воин Рэмбо сурово зашивает сам себя, и зрители в кинотеатрах восхищенно ахали, глядя на выдержку ветерана Вьетнама. Мол, вот это мужик!
И почему-то все напрочь забывали, какую адскую, нечеловеческую боль приходилось молча терпеть нашим советским солдатам в годы Великой Отечественной, зашивая себя в окопах без всякой бравады. Вот где был настоящий героизм. А сколько было всего остального? Какой там нахрен Рембо, который одной пулей двадцать шерифов укладывает. Мы Берлин брали!
Я сделал последний узел, затянул его зубами и пальцами, и только тогда позволил
