грязном деле участвует, но приказ есть приказ, да и деньги, видать, уплачены немалые. Ну и от коллектива не отдаляется. Если вся система прогнила, то сложно, или даже невозможно, оставаться «Робином Гудом» или «дядей Степой милиционером».
— А вы вообще понимаете, господа хорошие, что это не просто незаконное самоуправство? Это уже должностное преступление с вашей стороны, — ледяным тоном спросил я.
Из-за спин городовых, словно из суфлерской будки, вдруг вынырнул один из штатских. Тот самый знакомый кряжистый мужик, с которым у меня третьего дня случилась некрасивая словесная перепалка у особняка госпожи Кульберг. Он был явно не молод, лицо изборождено глубокими морщинами, но по широким плечам и пудовым кулакам было видно, что силушки богатырской в нем еще предостаточно. Медведь, а не человек.
И тут в моей голове словно щелкнул невидимый тумблер.
«Да нет же!» — мысленно воскликнул я, пораженный внезапной догадкой. Пазл сошелся. Я вдруг четко понял, кто именно стоит передо мной и кто на самом деле является биологическим отцом этого спесивого дворянчика, барона Кульберга-младшего, с которым мне через час предстояло стреляться. Глаза… взгляд этого мужика такой же, как у моего противника по дуэли. Еще и цвет волос… Вдова почти рыжая, но сынок чернявый.
Вот же вдовушка-затейница! Явно же наставляла ветвистые рога своему покойному мужу-барону с этим самым медведем. И действительно, в свете давно шептались: как же это очень странно получилось, что у них с бароном на протяжении пятнадцати лет законной совместной жизни так и не было детей, лечились по заграницам, а потом вдруг — раз! — и появился наследник.
— Значит, вы посчитали, что урон чести для вашего сына… — я нарочито театрально взмахнул свободной рукой, изображая раскаяние. — Ох, простите великодушно, оговорился! Конечно же, для законного сына госпожи Кульберг! Вы посчитали, что для него более благоприятным исходом нашей дуэли станет мой публичный позор за неявку? Так не проще ли было ему просто извиниться передо мной за оскорбление?
— Последуйте в карету, сударь! Живо! — Городовой заметно дернулся. Было видно, что он начинает терять терпение, а мои слова про «вашего сына» больно резанули по ушам кряжистого мужика.
— Извольте объяснить, по какому праву вы меня задерживаете на улице? Где предписание? — жестко потребовал я.
Никаких внятных объяснений, естественно, не последовало. Кроме тупого, заезженного повторения той самой фразы: «Вы арестованы, пройдемте».
— А вы понимаете, что о том, что здесь сейчас произошло, к обеду узнает всё ярославское общество? — продолжал давить я. — Что все поймут истинную причину, по которой я не явился к барьеру?
Я говорил всё это, но при этом кристально ясно понимал: слушать меня здесь никто не собирается. Задача у них другая.
— Вы и сам трус и подлец, — произнес городовой.
Но так, без огонька. Он провоцировал меня на ответные действия. В морду должен ему дать. И все — вот и причина ареста.
Я нутром чуял, что меня сейчас нагло и грубо пытаются скомпрометировать. Пытаются спровоцировать на драку, на малейшее сопротивление. Ну а потом, когда я ударю первым, меня уже можно будет совершенно законно и спокойно судить не за дуэль, а за то, что я напал на служителя закона при исполнении. А это уже каторга.
И конечно же, этих четверых было более чем достаточно, чтобы меня угомонить. Тем более, я уже краем глаза срисовал, что оба штатских мужика держали правые руки либо за спиной, либо глубоко за пазухой под сюртуками. Явно же там у них припрятано оружие. Одно неверное движение с моей стороны — и меня просто пристрелят на месте «при попытке вооруженного нападения на правоохранительные органы».
Так что мои подозрения расширились. Вдова Кульберг отважилась на явное, грязное уголовное преступление с привлечением продажной полиции не только ради того, чтобы ее драгоценный сыночек никак не стал настоящим мужчиной и не стрелялся со мной по вопросам чести. Она хотела уничтожить меня чужими руками.
— Да-да, конечно. Раз закон требует, конечно же, я поеду с вами в управу, — я вдруг резко сменил тон на покладистый, почти веселый. — Не подскажете только, господа хорошие, сколько времени займет ваше бумажное разбирательство? Полчаса? Час?
Я спрашивал, уже начиная откровенно куражиться над их топорной работой. А вот тот самый кряжистый мужик, который выглядел здесь, несмотря на присутствие городовых, основным заказчиком и руководителем, после моих слов о его отцовстве был крайне обеспокоен. Лицо его посерело, вид он имел такой, что краше в гроб кладут. И это давало мне понять, что я ударил в самую больную точку. Я угадал. Этот медведь и впрямь является истинным отцом моего противника.
— Думаю, что мы за час, пожалуй, разберемся, — буркнул старший городовой, шумно выдыхая и явно радуясь тому, что я покорился его требованиям без драки.
Час… Я мысленно усмехнулся. Как мило. По негласному дуэльному кодексу, принятому в здешнем свете, опоздание на место поединка хотя бы на полчаса уже безоговорочно считается проигрышем и трусостью.
Задержка в управе на час — это по сути приговор. Меня обрекают на несмываемый социальный позор. И в тех салонах, где сегодня вечером будут смаковать эту сплетню, никто не станет слушать мои жалкие оправдания про арест и полицию. Сделай что угодно, хоть голыми руками передуши патруль, хоть соверши преступление, но на дуэли ты должен быть вовремя, раз уж это вопрос чести и ты сам дал свое согласие.
— Позволите? — вдруг оживился второй городовой, тот самый, что прятал глаза. Он тоже искренне обрадовался моему мирному согласию, словно я только что даровал ему личную папскую индульгенцию на право оставаться трусливым подонком.
Толстые, засаленные пальцы этого оборотня в мундире бесцеремонно потянулись к моей полированной деревянной коробке с дуэльными пистолетами.
— А вы что, любезный, еще и уполномочены изымать мою личную собственность на улице без протокола? — ледяным тоном осадил я его, убирая ларец за спину. — И вообще, сатрапы вы эдакие, а знаете ли вы, что я с самим генерал-губернатором состою в весьма хороших, приятельских отношениях?
Да, мне было не очень красиво прикрываться чужим громким именем. Тем более, откровенно блефовать и лгать, ведя себя в этот момент как какой-то мелкий, прижатый к стенке базарный мошенник. Вот только мне сейчас жизненно необходимо было хоть как-то застращать этих людей. Заставить их сомневаться. А еще — добиться того, чтобы в карете они не вязали меня как колодника, не держали ни за руки, ни за ноги, а предоставили хотя бы относительную свободу движений.
Хотя, конечно, о какой свободе вообще может идти речь, если меня сейчас официально
