только высокотехнологичная панель с плоскими экранами, сейчас чёрными, и кнопки. Где он мог держать телефон? В кармане? Где-то ещё?
К счастью, он, похоже, не заметил моего лихорадочного замысла.
— Кроме того, теперь ты составляешь мне компанию.
От того, как он сделал акцент на слове «компания», у меня волосы встали дыбом. Он ухмыльнулся, и я закрыла глаза, чтобы не видеть вспыхнувшую в них похоть. Но даже с закрытыми глазами я чувствовала, как в воздухе нарастает напряжение, от которого по коже пробегают искорки, а в тех частях тела, с которыми недавно хорошо поработали, нарастает возбуждение.
— Если собираешься остаться, можешь быть полезной — не давать мне уснуть. Расскажи что-нибудь о себе.
— Прости, — язвительно ответила я, — но моя жизнь до сих пор не была очень интересной. Именно этим я и пыталась заняться до того, как ты…
— Ладно. Что с твоей книгой? О Ниагаре.
Я не хотела рассказывать, как много это значило, как долго было целью, как больно сбиться с курса.
— Я могу рассказать историю из книги, — предложила я. — Она называется «Дева из Миста». Миф коренных американцев. Ты слышал?
— С чего бы?
— Ну, раньше люди прислушивались к грому, и он рассказывал им о мире, как выращивать еду, быть добрыми. Но потом они перестали слушать, и бог грома разозлился, ушёл жить под водопады.
— То есть просто бросил их. Довольно незрело для бога, да?
Я не обратила внимания.
— Люди страдали и решили принести в жертву девушку, но она сбежала. Она плыла на каноэ вниз по реке, но стремнина взяла верх, и она не справилась. Когда лодка упала в водопад, бог грома подхватил её и спас.
— Очень романтично.
— Да, это было романтично. Они полюбили друг друга и стали жить вместе под водопадом.
— Хм. С тех пор жили долго и счастливо, вот так просто?
— Ну, не совсем. Она захотела в последний раз увидеть дом, убедила бога отпустить её. Там поняла, как сильно скучает по нему, и решила остаться. В гневе бог грома разрушил их дом под водопадом, затопив его.
— Проблемы с гневом. Он и правда не особо привлекателен, да?
— Вернувшись к своему народу, девушка поняла, как изменилась, и больше не могла жить среди них. И вернулась к богу грома. Поскольку их дом был разрушен, он перенёс их на небо, где они стали присматривать за своим народом.
— И ты веришь в эту чушь?
Во мне закипел гнев.
— Зачем ты это делаешь?
Эти слова сразу же означали нечто большее, чем его неприязнь к истории. Они были о том, чтобы забрать меня, удержать. О том, чтобы причинять боль, когда можно было просто уйти. Часть меня хотела знать правду, какой бы жестокой она ни была, а другая надеялась, что мои слова заглушены гулом мотора и шелестом воздуха.
— Не знаю, — пробормотал он.
Не самый лучший ответ, но искренняя честность в его голосе показалась прорывом, трещиной в фасаде. Не то чтобы он отпустил меня с извинениями только потому, что на мгновение усомнился, но я могла узнать что-то об этом человеке, который обнимал меня. Заглянуть за палец, прижимающий меня к земле. Увидеть что-то за стенами, всегда меня окружавшими. Что движет такими, как он? Почему он сделал это? Эта моральная двусмысленность всегда была в нём или усвоена, эволюционировала — навязана, как и мне?
— Кто дал тебе это? — тихо спросила я, указывая на чётки у зеркала.
Он нахмурился.
— Человек, который больше не будет произносить моё имя. Это делает тебя счастливой?
— Чем ты занимался до того, как стал водителем?
Он резко посмотрел на меня.
— С чего ты взяла, что должен тебе рассказывать?
— Мне любопытно, — сказала я защищаясь, хотя не собиралась отступать. — Это не имеет значения, правда? Не имеет, что я знаю. Я ничего не могу тебе сделать.
— Нет, ты ничего не можешь мне сделать, ни черта. Думаешь, ты такая умная, да? Ты хочешь, чтобы я открылся, и что потом? Может, я влюблюсь? Отпущу? Этого не будет. Ты моя. Я поймал тебя и не отпущу.
У меня перехватило дыхание, но я не отступала. Может, я его провоцировала.
Будет ли так плохо, если он сорвётся? Тогда всё кончится. Слова срывались с губ, неуправляемые и яростные, падая на приборную панель.
— Ты можешь владеть моим телом, можешь причинять боль, заниматься со мной сексом, но ты никогда по-настоящему не узнаешь меня. Я никогда не буду твоей, как не была её. — Это превратилось в молитву, по одной бусине на чётках. — Никогда, никогда, никогда.
Из его груди, казалось, вырвалось низкое рычание.
— Мне плевать, что я тебя не знаю. Я просто хочу тебя использовать.
Он запустил руку мне в волосы и повалил на пол.
От боли — от поражения — у меня навернулись слёзы. Он расстегнул джинсы и засунул мне в рот, продолжая направлять мои движения кулаком в волосах. У меня не было времени думать, буду ли сопротивляться. Я уже делала это.
Не то чтобы я сосала, но мне и не нужно было — я всё равно не успевала. Там была соль, жар и кожа, покрытая жидкостью, а потом я начала давиться, задыхаться, и слышать, как он говорит, что ему всё равно, лишь бы получить то, что хотел. Он был возбуждён, и я его таким сделала.
«Ты всё равно такая же, как они, — проворчал он. — Такая же, как они, такая же, как они».
Как будто это была его собственная молитва.
Тело справляется с тем, что ему дано, — вот чему я тогда научилась.
Мой разум отключался постепенно, пока он не ударил меня в горло, и мне больше не хотелось блевать. Я вообще ничего не чувствовала, просто плыла в трансе, пока он разворачивал грузовик на заброшенной весовой станции. Даже когда он толкнул меня назад, и я упала на пол. Даже когда он задрал юбку. Я слегка напряглась, готовясь к вторжению, но это было лишь физическое напряжение — оно ничего не значило. Он не мог меня сдвинуть с места.
Пока не склонил голову между моих ног. Сначала ничего. Что он делал? Потом я почувствовала — лёгкие влажные прикосновения. Не ослепляющее удовольствие и не жгучая боль, а медленные облизывания, чувственные ласки и немного нежеланного утешения. Когда он опустился на колени, это было похоже на извинение.
На искупление.
Блаженный паралич, в котором я пребывала, начал отступать с каждым задумчивым движением его языка, пока я не начала издавать тихие просящие стоны и покачивать бёдрами,
