Читаем без скачивания Мужчина на всю жизнь - Герд Фукс

Работу они у него отняли, а теперь отнимали жену. Он же не слепой. Марион теперь почти не бывала дома. И с недавних пор это была уже не только работа. После рабочего дня намечалось то профсоюзное собрание, то поход в кино с другими работницами, то немножко пива с Иреной. Все чаще и на все более долгое время она исчезала в том мире, куда ему не было доступа, куда он не мог даже заглянуть. Она будто заперлась в другой комнате. И не было двери, через которую он мог бы туда войти.

Порой он сидел в квартире и мучился от бессильной злости. Как она смеет так поступать. И почему он не в состоянии помешать ей. Еще сильнее, чем ее физическое отсутствие, задевала его происшедшая в ней перемена. Переживания, о которых он ничего не знал, люди, с которыми он не был знаком: почему она ни о чем ему не рассказывала? Какой она была там, с другими? Еще ни разу не повидав этой Ирены, он уже ненавидел ее.

Тем не менее он дал согласие, когда Марион захотела их познакомить. Ей так хотелось, чтобы Ирена понравилась ему. Так хотелось, чтобы он понравился Ирене. Почти весь вечер Марион одна поддерживала разговор. Марион старалась. Старалась изо всех сил. Они встретились в кафе в центре города, так сказать, на нейтральной территории. Очень скоро у Марион на щеках выступили красные пятна, и тем не менее, когда кто-то из двоих говорил, он обращался только к ней. Между Хайнцем и Иреной выросла стена молчания. Порой их взгляды встречались, но смотрели оба холодно и недоверчиво.

— Пошли, — сказал в конце концов Хайнц Маттек, — нам пора домой. — И, не дожидаясь ответа: — Кельнер, счет.

После этого замолчали все трое, и до выхода не было произнесено больше ни слова. На улице Ирена и Марион попрощались. Хайнц стоял в нескольких шагах. Он ждал. С Иреной он не попрощался. Когда ему надоело ждать, он повернулся и пошел прочь: если Марион собирается его догонять, пусть поторопится.

Мало того, она совершила еще один поступок, который вконец все испортил. Но дело было сделано и стоило немалых денег, а значит, умолчать об этом было нельзя. Как-то в воскресенье она предложила съездить за город, а когда он, как и следовало ожидать, не проявил никакого энтузиазма, достала из сумочки удостоверение — свои водительские права.

— Ну, тогда я вам больше не нужен, — сказал он.

Так оно и было, и она вместе с детьми отправилась за город.

Он начал сторониться их. По вечерам, как обычно, приходил в гостиную к телевизору, но затем шел в ванную, а потом на кухню. Читал там газету. Время от времени она к нему заходила: "Хайнц, ну будь же благоразумен".

Или подсаживалась к нему и просто начинала рассказывать. Однажды она упомянула одного из секретарей профсоюза.

— Я знаю, потрясающий парень.

— Откуда? Ты никак не можешь его знать.

— Почему же, — сказал он и налил себе пива, — таких везде хватает. То они учителя, то страховые чиновники, то полицейские, то мастера, то домовладельцы, то начальники отдела кадров, то судьи. Они печатаются в газетах, выступают по радио, по телевидению.

Он достал сигареты.

— Собственно, в них нет ничего плохого. Они общительны, у них прекрасные манеры, есть даже чувство юмора. А главное, они чрезвычайно благоразумны. Прямо-таки зловеще благоразумны.

Он не спеша закурил.

— "Минуточку, — говорит такой тип. — Главное — спокойствие. Ну вот, теперь мы вполне благоразумны… — "Благоразумие никогда не повредит, — отвечаешь ты, — что может быть лучше, я готов тебя выслушать". — "Ну и хорошо", — говорит он, а ты глядишь ему в рот, и вот тут-то ты и получаешь единицу, тебя оставляют с носом, ты проваливаешься на экзамене, ты уволен.

Он выпил свое пиво.

— "Только спокойно, — говорит тогда этот тип. — Давай-ка трезво разберемся во всем. По-твоему, это хорошее сочинение? Или, может, этот брак допустил не ты? И разве не ты заехал тому парню в нос?.." В тюрьме и в школе такие типы встречаются особенно часто. Они чрезвычайно озабочены твоей судьбой, они и в самом деле желают тебе только добра, из кожи вон лезут, чтобы довести это до твоего сознания. А ты со своей стороны тоже стараешься, чтобы они в этом преуспели. Тебе становится их по-настоящему жалко, ведь они так о тебе заботятся. Ты напрягаешь свои мозги, и, чем больше ты их напрягаешь, тем больше тебе кажется, что они правы, и вот ты уже прямо-таки убежден в этом и с готовностью признаешь, что и впрямь чуть глупее остальных, что среднее образование тебе, в общем-то, ни к чему, что эта девушка для тебя тоже слишком хороша, что ты всегда пропускал в учебнике все напечатанное мелким шрифтом и что в конце концов пусть и в самом деле они теперь думают за тебя. А в итоге признаешь, что ты всего-навсего простой работяга.

— Что мне теперь делать? — спросила Марион.

— Ничего, — сказала Ирена. — Он должен сам справиться.

Марион видела его разочарование, ожесточенность, гнев и беспомощность, нередко она была близка к тому, чтобы сказать: хорошо, ты победил, завтра я увольняюсь. Но потом она вспоминала то, что сказала ей однажды Ирена: "Ты никогда себе этого не простишь".

И еще она думала о том, как это здорово — иметь право купить себе что-то, не спрашивая, ни перед кем не отчитываясь. Просто взять и купить себе вот эту блузку, или желтые сапоги Рите, или маленький флакончик духов "Каламари", или, наконец-то, меховой воротник. Разумеется, она покупала при этом и массу совершенно лишних вещей, к примеру птицу из цветного стекла или настенную тарелку из Испании. Просто ради удовольствия покупать, радоваться вещам и еще немножко от тоски. И почему он такой простофиля?

— Он не простофиля, — сказала Ирена. — Держи себя в руках.

Потом ей припомнилось то ощущение, когда — она только начинала брать уроки вождения — автомобиль вдруг тронулся с места, повинуясь едва уловимому ее движению. Как будто у нее впервые в жизни оказалось в руках нечто такое, на что до сих пор имели право лишь мужчины. Особенно когда она в первый раз села за руль своего "сирокко".

А потом пришла минута, когда она почти поверила, что теперь все у них станет по-прежнему. Она вернулась домой, а он пододвинул ей письмо.

Господин Кремер из отдела трудоустройства предлагал ему место штамповщика.

Она тут же сказала "нет". И заметила, что он облегченно вздохнул. Она знала, именно такого ответа он и ждал. Но разве она сказала "нет" только поэтому? — мысленно спросила она себя. Или, может быть, потому, что жест, каким он пододвинул ей конверт, тронул ее как проявление, казалось бы, давно утраченного доверия и общности?

Но разве штамповка не была все-таки лучше, чем ничего?

И, будто намереваясь отговорить себя от этой мысли, они снова и снова доказывали друг другу, что из этой низкооплачиваемой тарифной группы практически невозможно вернуться со временем в его теперешнюю и что у него есть право на работу, равноценную той, которую он выполнял прежде.

Впервые после очень долгого перерыва они опять разговаривали — разговаривали, а не кричали друг на друга, — пусть даже в этот момент они обсуждали только эту проблему и ни слова не говорили о самих себе. У них по большей части всегда было так: общность рождалась, если речь шла не о ком-то одном и разговор касался обоих, их общих дел.

Когда на следующее утро Хайнц пришел на биржу труда, господин Кремер уже приготовился скромно противостоять бурным изъявлениям благодарности. Известие, что Хайнц Маттек продолжает настаивать на равноценной работе, а стало быть, на своих правах, застало господина Кремера в тот самый момент, когда его зад приподнялся над креслом сантиметров на двадцать. Господин Кремер плюхнулся в кресло, будто его ударили. Он не ослышался? Господин Кремер был глубоко разочарован. По-человечески разочарован. Господин Кремер смог лишний раз воочию убедиться в тщетности своих усилий. Вот вам наглядный пример того, как разумное социальное начало терпит поражение в борьбе с закоснелым эгоизмом отдельного индивидуума. Не говоря уже о его личном разочаровании, ведь он принял такое живое участие в судьбе этого господина Маттека, которого до сих пор считал добропорядочным гражданином, а никак не строптивым крючкотвором.

— Будь у меня такое жалованье, как у вас, я рассуждал бы точно так же, — сказал Хайнц Маттек.

Между тем студент появился снова. Ирена тотчас позаботилась о том, чтобы он опять попал за их стол.

— Мог бы черкнуть нам открытку, — сказала она, когда он пригласил всех отметить начало его работы, — но студенты все таковы.

Я по меньшей мере фунтов на сорок тяжелее его, подумала Марион, глядя на студента, сидевшего рядом, она впервые установила между ним и собой какую-то физическую связь. За это время она поняла, почему здесь без конца рассказывают не пристойности. От голода. Подобная работа начисто отключала в человеке духовное, оставляла только тело, так что и все прочее возникало в сознании лишь опосредованно, через тело. По утрам, когда она входила в метро, ее словно током ударяло: со всех сторон чужие тела, она чувствовала — даже не без удовольствия — прикосновения чужих бедер, спин, рук. А это уже было нечто большее, чем просто не отстраняться. Раз она даже позволила чьей-то руке пошарить по своему телу. И поняла, что ничего не имеет против. Ей было безразлично, кому принадлежала эта рука.