Однако на город опустились ранние ноябрьские сумерки, а Сидоров, как и накануне, не проявил к Катерине ровным счетом ни малейшего интереса. И тогда она в третий раз написала заявление: "Сидорову Ю.В. от Панелопиной Е.З. Прошу уволить меня…"
Стильные круглые часы, плохо различимые на белой матовой поверхности стены, показывали без пяти минут конец рабочего дня. И конец Катиным надеждам. Народ потихоньку собирал сумки, наиболее отважные уже потянулись к вешалкам. А Катерина под осуждающими взглядами коллег направилась в кабинет начальника.
Для приличия постучалась, но не стала дожидаться позволения, вошла сразу, как всегда, аккуратно, чтобы не разбить хрупкое стекло, прикрыла за собою дверь:
— Я к вам, Юрий Витальевич.
Тихонько подкралась к столу, словно бы опасаясь побеспокоить Сидорова. Положила заявление и тут же пошла обратно. Едва добралась до двери, как ее остановил грозный окрик:
— Стоять!
Послушно остановилась, но возвращаться не стала. Даже не повернулась, все еще стояла лицом к двери. Боялась выдать себя взглядом, не хотела, чтобы он понял ее истинные чувства.
Через секунду-другую, понадобившихся ему для чтения коротенького заявления, Сидоров недовольно произнес:
— Это уже где-то было, я что-то похожее читал, и не так давно. Ах, да, ты же мне это и приносила. Мне казалось, что мы решили этот вопрос.
Катя сжалась, как от удара. Так вот что это было! Он таким образом решал рабочий вопрос, и ничуть не более. Он всего-навсего не желал терять сотрудника, пусть даже не слишком ценного — все равно на обучение новичка пришлось бы потратить куда больше времени и средств, чем на "уговоры" Катерины. Работа, только работа, и ничего личного. И в глаза своей рыжей смотрел с чистой совестью: "Дорогая, тебе не в чем меня подозревать, я лишь пекусь о благополучии нашей с тобой фирмы".
Не ответив, она решительно открыла дверь и прошла к своему столу. В конторе оставалось всего несколько человек, да и те толклись у самого выхода. Все дружно уставились на Панелопину. Кате было на них плевать, их взгляды скатывались с нее, словно вода с щедро сдобренных питательным кремом рук. Но среди остальных была и Светка, а от ее взгляда так просто не отмахнешься. От нее теперь будет очень тяжело отделаться — не отстанет, пока не выпытает если не все, то хотя бы основные сведения. И до метро придется ехать вместе с нею, и все это в то время, когда Катерине больше всего на свете хотелось оказаться одной, дома, чтобы никто не видел ее слез, чтобы не сочувствовали ее горю.
Нет, еще больше, чем остаться одной, ей хотелось оказаться в объятиях Сидорова. И чтобы не было его рыжей в рыжем, не было семейного фото на его столе, не было этих ужасных шести лет разлуки, не было Ковальского с его маразматической мамашей, не было нелепой ссоры из-за сидоровой козы…
На бегу ухватив сумку, висящую на спинке стула, Катерина подбежала к вешалке и сняла дубленку. В этот момент стеклянная дверь распахнулась с характерным звуком. Катя оглянулась помимо желания — на пороге стоял сердитый шеф. Он явно собирался что-то сказать, но увидев подчиненных, словно бы запнулся. Растерянно кашлянул, потом произнес вроде грозно, но в его голосе чувствовалась неуверенность:
— Панелопина, ко мне, остальные свободны.
Катя застыла у дверей с дубленкой в руках. Все вышли, только Светка чего-то топталась на месте.
— Я сказал — все свободны, — недовольно повторил Сидоров, и Светка послушно ретировалась. Вслед за нею сделала шаг за порог и Катерина, но тут же услышала: — Панелопина, ко мне в кабинет.
В офисе не было никого, кроме них — не об этом ли мечтала Катя? Но в этот момент ей почему-то хотелось убежать вместе со Светкой. А с другой стороны, хотелось законопатить дверь супер-крепким цементом, чтобы уже никто и никогда не смог ни войти сюда, ни вывести их отсюда, чтобы они с Сидоровым так и остались вдвоем до конца дней.
Она все еще стояла на пороге, не зная, что выбрать, чему отдать предпочтение, куда ей идти — к нему или от него. Сидоров решил эту дилемму за нее. Подошел к двери, втянул ее за руку в офис, и провернул ключ в замке. Быстрым жестом сунул ключ в карман и повернулся к Катерине. Взял ее за плечи, взглянул в глаза:
— В чем дело? Бунт на корабле?
Катя держалась из последних сил. Больше всего на свете ей хотелось снова броситься в Юрины объятия, не дожидаясь первого шага с его стороны, рассказать ему о своей любви, и пусть тогда делает с нею, что хочет. Но нет, это уже было. И ни к чему хорошему не привело. Она опустила взгляд, но Сидоров несильно встряхнул ее за плечи:
— Эй, я спрашиваю: в чем дело?
Катя вырвалась из его рук:
— Я тебе не "Эй"!
Тот усмехнулся:
— Знаю. Ты не "Эй", ты Катерина Захаровна. И что? Как понимать твое заявление?
— Так и понимай. Так надо, Юра. Так будет лучше.
— Кому?
Она деликатно протиснулась между Сидоровым и дверью, прошла к своему столу.
— Всем. Тебе в первую очередь. Ну и семье твоей, разумеется.
Юра усмехнулся:
— А при чем тут моя семья?
Вот как. Выходит, он даже не видит в Кате угрозы для семьи. Она смутилась. Ну что ж, тем лучше. Значит, она приняла правильное решение.
— Да, ты прав, не при чем. И я не при чем, и ты не при чем. Именно поэтому я и увольняюсь. И давай поскорее покончим с этим.
Сидоров немного помолчал. Оперся рукой на столешницу, смотрел на нее выжидательно. Катерине некуда было деваться, она оказалась как бы в клетке — с двух сторон — прозрачная стенка, с третьей — стол, с четвертой — Юра. Она опустилась на стул, положив на колени дубленку.
— Я не понял, с чем мы должны кончать? — наконец переспросил он.
— С моим увольнением.
— Так мы с ним покончили еще в прошлый раз, — он то ли насмехался над нею, то ли придумал какой-то садистский план мести за прошлое.
Катя начала злится. Выйти она не могла, отвечать на дурацкие утверждения не хотела.
Поняв, что ответа не будет, Сидоров спросил:
— Скажи, твои бесконечные увольнения — это что? Хобби? Способ привлечь к себе внимание? Или что?
Та вспыхнула. Да, хорошо же она, должно быть, выглядела со стороны, если он так подумал. Попыталась было встать, но стоять в тесном углу между Сидоровым и стулом, да еще и с объемной дубленкой в руках было ужасно неудобно, и она снова села. Сказала резко:
— А ты подпиши заявление, и больше я не буду отвлекать твое драгоценное внимание.
— Не заставляй меня повторяться. Я тебя не уволю. Если я так буду разбрасываться кадрами — вылечу в трубу.
Слова, слова, слова. А Кате так хотелось приступить к делу. Хотелось обниматься, целоваться, говорить друг другу нежности. И — главное. Она непременно должна попросить у него прощения за ту нелепость. Даже если виноват он, а не она — все равно Катя должна была быть мудрее хотя бы в силу того, что она женщина. А значит, должна была перевести его глупые слова в шутку. Должна была уступить, принять его фамилию. В конце концов, это не самая плохая фамилия. Банальная — да, но далеко не неприличная. А "коза"… "Сидорова КаЗа" — это даже могло бы быть забавным, если отнестись к прозвищу с юмором.
