Несколько бесконечных минут ночного безмолвия она не могла принять какое бы то ни было решение. И все же сочувствие к посторонней женщине, сопернице, взяло в ней верх. Катерина легонько дотронулась до его плеча, чуть-чуть потрясла:
— Юра!
Тот не просыпался. Потрясла немного сильнее, более настойчиво:
— Юра, проснись!
Сидоров открыл глаза и уставился на нее непонимающе.
— Юра, тебе пора. Уже четвертый час, мы заснули.
Тот отмахнулся, повернулся на другой бок и, кажется, снова заснул. Катино сердце разрывалось — так хотелось оставить его в покое, прижаться к его спине, и пролежать так до утра, представляя, что она вовсе не любовница, а его настоящая жена. Но нет, настоящая жена в эти минуты сходила с ума от тревоги за Сидорова, быть может, обзванивала морги и милицию. Нет, так нельзя.
— Юра! — вновь потрясла она его. — Юрушка, миленький, проснись. Тебе нужно домой, она волнуется.
— Кто? — хрипло спросил он, не поворачиваясь.
Эк разоспался, бедный, про жену забыл — пожалела его Катя.
— Жена. Юрушка, миленький, вставай — она же так волнуется…
Тот было приподнял голову, соображая, но буквально через пару секунд бессильно уронил ее на подушку. Не без труда выдавил:
— Не могу. Завтра, все завтра…
Катерина готова была расплакаться. Ей, наверное, больше Сидорова хотелось, чтобы он никуда не уезжал. И в то же время сердце обливалось кровью: как же там та, рыжая? Так ведь в одночасье можно поседеть от страха.
— Юр, — попросила она. — Юрушка! Вставай, миленький, нельзя так, она волнуется.
Сидоров лишь махнул рукой — отстань, мол.
— Ну хотя бы позвони ей, наври что-нибудь. Пусть знает, что ты живой. Так нельзя…
Он вновь махнул рукой, еще яростней. И Катя бессильно легла рядом с ним. Она сделала все, что могла. Не ее вина, что где-то там, в ночной тишине, тревожится посторонняя женщина, ее соперница. Даже нет — ее счастливая соперница. Казалось бы, Катя должна была радоваться своей маленькой мести, а она так сопереживала рыжей, словно это ее муж не вернулся домой, заснув у любовницы. И Катерина заплакала. Старалась сдержать слезы, а они лишь текли сильнее, грозя перейти в истерику. Пытаясь сдержать всхлип, она вздохнула с надрывом. Сидоров тут же повернулся к ней:
— Чего ревешь?
Катя не ответила. Прижалась к нему мокрой щекой, и уже не пыталась сдерживать слез, плакала навзрыд.
— Так, понятно. Птичку жалко.
— Нет, Юр, так нельзя, — ее слова с трудом прорывались сквозь надрывные всхлипы. — Она волнуется. Ей страшно, понимаешь?
Смотрела на него и ждала немедленного ответа. Но он не стал ничего говорить. Вытер ее слезы, улыбнулся горько:
— Спи, дурочка. Я сам разберусь со своими проблемами.
Катерина не соглашалась:
— Юр, надо ехать. Она ведь твоя жена…
И снова расквасилась. Так стало обидно — сама, собственными руками отдала свое счастье чужой женщине. А теперь за нее же и волнуется.
Сидоров поставил вопрос ребром:
— Ты меня выгоняешь?
Катя испугалась:
— Нет, что ты!
— Тогда спи. Я сам улажу свои дела.
Та послушно прилегла, попыталась уснуть. Через минуту не выдержала:
— Она ведь жена. Так нельзя. Ночью ты должен быть дома.
Юра нервно усмехнулся:
— Порядочная какая! А если мне хочется быть здесь?
Катерина притихла. Неразумно возражать мужчине, заявляющему, что не хочет возвращаться к жене. Сердце радостно забилось, слезы мгновенно перестали катиться, лишь щеки все еще были мокрыми. "А если мне хочется быть здесь?" Будь, миленький, будь всегда!
Но там, в ночи, по-прежнему металась рыжая…
Катя не выдержала:
— Нет, Юр, так нельзя. Хотя бы позвони ей, скажи, что не придешь. Пожалей ее, она ведь ни в чем не виновата.
Сидоров ничего не сказал. Рывком встал с кровати, вытащил из кармана брюк мобильный и прошел на кухню. Катерина не пыталась вслушиваться в его неразборчивые речи, доносившиеся сквозь плотно прикрытую дверь. В этот момент они волновали ее меньше всего на свете. Потому что главные в ее жизни слова он уже сказал: "А если мне хочется быть здесь?"
Сидоров вернулся и немедленно влез под одеяло. Пытаясь согреться, прижался к Катерине…
Утром ей было неимоверно стыдно за то, что не смогла настоять на своем. С одной стороны, Катю радовало, что Юра остался с нею до утра, тем самым подчеркнув, что она для него не только любовница, но и что-то гораздо большее. Может, на самом деле он ничего и не хотел этим сказать, а просто лень было тащиться куда-то посреди ночи, и в тот момент ему показалось намного проще что-нибудь наврать жене утром. Однако Катерине приятнее было думать, что Сидоров остался у нее осознанно.
С другой стороны, она никак не могла отделаться от видения: красивая заплаканная женщина вскидывает руки в мольбе: "Господи, только бы он был жив, только бы вернулся!" И уже не было ненависти к рыжей, а одно сплошное сочувствие, даже некоторая солидарность. И стыд, непреходящий стыд, что кто-то так убивается из-за нее.
В то же время ей было несусветно приятно выходить из дому под ручку с Сидоровым, садиться с ним в машину и ехать на работу, словно они супружеская пара. Глотала горечь собственной глупости, в который уж раз корила себя: ах, если бы не та глупая ссора, сейчас он и в самом деле был бы ее мужем, и тогда ей не пришлось бы краснеть под осуждающими взглядами коллег.
А краснеть таки довелось. Ни от кого не укрылось, что они с Юрой приехали вместе. Если Кате и раньше приходилось стыдливо отводить глаза, то теперь и вовсе хотелось провалиться сквозь землю. Даже Светка, и та не подошла, не поздоровалась, лишь посмотрела на подругу с немым укором: дескать, что ж ты творишь, у него же жена, ребенок, а ты…
Катерина и сама, без посторонних взглядов, ни на минуту не забывала ни о рыжей, ни о мальчонке с такими простодушными чистыми глазками. Но ведь и о себе забыть не могла: ей тоже нужен был Сидоров, и быть может, ничуть не меньше, чем семье. Тогда почему же она должна отказываться от счастья?
Часов в одиннадцать шеф выглянул из кабинета:
— Панелопина, зайдите ко мне!
И тут же скрылся. Ему хорошо, ему было где прятаться. А Катерине каково шагать под презрительными взглядами сослуживцев? Сгорбилась, втянув голову в плечи, прошмыгнула, стараясь быть незаметной. Да только нельзя казаться невидимой в момент, когда к тебе прикованы все взгляды.
Лишь в кабинете Сидорова вздохнула спокойно — через опущенные жалюзи осуждающие взгляды не проникали. На тумбочке уже закипал чайник. Юра вытащил очередную коробку конфет.
Катя засмеялась:
