— Гм… — я прокашлялся. — Наверно, мне следует признаться, что я не из церкви…
Она взглянула на меня с тем же изумлением, в которое лишь недавно вогнала меня самого.
— Тогда зачем же вы попросили показать вам пионы?
— Я хотел с вами поговорить. Я боялся, что, когда вы услышите, о чем я хочу говорить, вы просто уйдете в дом и захлопнете дверь.
— Молодой человек! — строго сказала она. — Я ничего не покупаю. Я не жертвую на благотворительность. Я не люблю политиков. Что вам надо?
— Я хочу знать, — медленно ответил я, — что за бумаги украл у вас Крис Норвуд.
Она открыла рот. Дикие глаза обшарили мое лицо, словно большие водянистые прожектора. Хрупкая фигурка содрогнулась от сильного, хотя и непонятного чувства.
— Пожалуйста, не беспокойтесь! — поспешно сказал я. — Я не причиню вам вреда. Вам нечего бояться.
— Я не боюсь. Я просто ужасно зла.
— Ведь у вас действительно были бумаги, а Крис Норвуд их украл?
— Бумаги Лайэма! Да.
— И вы ездили в «Кухню богов», чтобы пожаловаться на него?
— Полиция ничего не сделала. Абсолютно ничего! Тогда я поехала в «Кухню богов», чтобы заставить этого подонка отдать их обратно. А мне сказали, что его нет. Они мне солгали! Я это знаю!
Старушка была в страшном гневе, но я-то здесь был ни при чем. Поэтому спокойно сказал:
— Извините, не могли бы мы присесть и… — Я огляделся, ища что-нибудь вроде садовой скамейки, но не увидел ничего похожего. — Я вовсе не хотел вас расстраивать. Возможно, я даже мог бы вам помочь.
— Я вас не знаю. Это небезопасно.
Еще несколько томительных мгновений она смотрела на меня все тем же пронзительным взором, потом повернулась и пошла обратно по тропинке, по которой мы пришли сюда. Я неохотно последовал за ней, сознавая, что все получилось ужасно неловко, но начисто не зная, что делать. «Все пропало, — думал я. — Сейчас она скроется за кустом сирени и захлопнет дверь у меня перед носом».
Снова сквозь изгородь, мимо тачки с пеплом, мимо хрустальной гробницы оранжереи… Но, к моему изумлению, у боковой двери она остановилась и повернула ручку. Я вздохнул с облегчением.
— Сюда, — сказала она, входя в дом. — Проходите. Пожалуй, вам можно доверять. Вы выглядите порядочным человеком. Я все-таки рискну.
В доме было темно и пахло запустением. Мы шли по узкому коридору. Она не слышно двигалась впереди в своих шлепанцах, легкая, как воробушек.
— Если пожилая женщина живет одна, — сказала она, — ей не следует впускать в свой дом людей, которых она не знает.
Поскольку адресовалось это в пустоту, похоже было, что наставление обращено к ней самой. Мы прошли мимо нескольких закрытых дверей, выкрашенных темной краской, и наконец коридор вывел нас в зал, освещенный светом, проникавшим в высокие окна с узорчатыми цветными стеклами.
— Эпохи Эдуарда, — сказала она, проследив мой взгляд. — Сюда.
Я последовал за ней в просторную комнату. Вычурный эркер смотрел в великолепный сад. Внутри обстановка была не столь яркой: темно-синие бархатные шторы, цветные коврики поверх серебристо-серого большого ковра, диваны и кресла, обтянутые синим бархатом, — и десятки, десятки морских пейзажей. От пола до потолка. Раздувающиеся паруса. Четырехмачтовые корабли.
Бури, чайки, соленая пена.
— Это — Лайэма, — коротко сказала она, видя, как я повернулся к ним.
«Да, — подумал я мимоходом, — если Лайэму О'Рорке что-то нравилось, он любил, чтобы этого было много».
— Садитесь, — сказала она, указывая на кресло. — Расскажите, кто вы такой и зачем пришли.
Сама она подошла к дивану, на котором сидела до моего прихода, судя по книге и стакану на стоящем рядом столике, и легко присела на краешек, словно готовая взлететь.
Я рассказал о знакомстве Питера с Крисом Норвудом и сказал, что, возможно, Крис отдал бумаги ее мужа Питеру, чтобы тот составил компьютерные программы. Я сказал, что Питер сделал это и записал программы на пленку.
Она отмела сложные технические подробности и сразу взяла быка за рога.
— Вы хотите сказать, — спросила она, — что мои бумаги у вашего друга Питера?
И лицо ее осветилось надеждой.
— Боюсь, что нет. Я не знаю, где они теперь.
— Так спросите у своего друга!
— Он погиб в аварии.
— О-о! — Она воззрилась на меня, ужасно разочарованная.
— Но я знаю, где находятся кассеты, — продолжал я. — По крайней мере, я знаю, где есть копии с них. Если сведения, которые в них содержатся, принадлежат вам, я мог бы вам их вернуть.
Она вновь вспыхнула надеждой, смешанной с озадаченностью.
— Это было бы чудесно! Но эти кассеты, где бы они ни были, — вы их не привезли?
Я покачал головой.
— Я всего час назад узнал о вашем существовании. Мне про вас рассказала девушка по имени Кэрол. Она работает в «Кухне богов», в офисе.
— Ах, да! — миссис О'Рорке смущенно пожала плечами. — Я на нее наорала… Но я была так зла! Они не хотели объяснить мне, где во всех этих цехах и складах можно найти Криса Норвуда. Я говорила, что глаза ему выцарапаю. Ирландский темперамент, знаете ли. Я стараюсь сдерживаться, но не всегда получается…
Я подумал, какое зрелище должно было предстать глазам девушек, и решил, что «навела шороху» — это еще мягко сказано.
— Беда в том, — медленно произнес я, — что за этими кассетами охотится кто-то еще.
Я пересказал ей смягченную версию визита вооруженных гостей. Она слушала, приоткрыв рот от напряженного внимания.
— Не знаю, кто они такие и откуда взялись, — закончил я. — И мне начинает казаться, что подобное невежество может оказаться опасным. Поэтому я решил попытаться разузнать, что происходит.
— А если узнаете, тогда что?
— Тогда я буду знать, чего не стоит делать. В смысле, я могу наделать глупостей, которые, возможно, будут иметь самые неприятные последствия, просто потому, что не знаю какой-то мелочи.
Она посмотрела на меня в упор, и на ее лице впервые проявилось что-то вроде улыбки.
— Ну, знаете ли, молодой человек! Вы желаете всего-то навсего открыть тайну, которая оставалась таковой для homo sapiens с первого дня творения.
Я был ошарашен даже не столько самой мыслью, сколько словами, какими она ее выразила. Старушка же, словно почувствовав мое изумление, сухо заметила:
— Вы знаете, с возрастом не глупеют. Если человек смолоду был дураком, может случиться, что он и к старости не поумнеет. Но если вы в молодости были умны, отчего бы уму вдруг пропасть?
— Я вас недооценил, — медленно произнес я.
— Не вы первый, не вы последний, — равнодушно ответила она. — Я смотрюсь в зеркало. И вижу старческое лицо. Морщины. Желтая кожа. А общество нынче устроено так, что, увидев такое лицо, вам немедленно наклеивают соответствующий ярлык. Старуха — стало быть, глупа, назойлива, и ею можно помыкать как угодно.
— Нет! — сказал я. — Это не правда!
— Ну, разумеется, если вы не выдающаяся личность, — продолжала она, словно я и рта не открывал. — Былые достижения — радость стариков.
— А вы не выдающаяся личность?
Она с сожалением развела руками и покачала головой.
— Увы, нет. Я всего лишь довольно умна, но не более того. А с обычного ума толку мало. Сдерживать ярость он не помогает. Извините, что нахамила вам в саду.
— Ничего-ничего, — сказал я. — Воровство — это наглость. Неудивительно, что вы были в ярости.
Она расслабилась — настолько, что откинулась на спинку дивана. Подушки почти не прогнулись под ее весом.
— Я расскажу вам все, что смогу. Если это помешает вам гнаться за Моисеем через Красное море, тем лучше. Знать, чего не стоит делать…
Я улыбнулся ей. Она дернула уголком рта и спросила:
— Что вы знаете о скачках?
— Довольно мало.
— А вот Лайэм знал о них все. Мой покойный муж. Лайэм всю жизнь жил лошадьми. В Ирландии, когда мы были детьми. Потом здесь. Ньюмаркет, Эпсом, Челтенхэм. Потом вернулись сюда, в Ньюмаркет. Лошади, лошади, лошади…
— Это была его работа?
— В некотором роде да. Он был игрок. — Она спокойно взглянула на меня. — Я имею в виду — профессиональный игрок. Он этим жил. Я до сих пор живу на его сбережения.
— Я и не думал, что такое возможно, — сказал я.
— Вычислить победителя? — спросила она.
Эти слова удивительно не вязались со всем ее обликом. Я подумал, что она была права, говоря о ярлыках. Старухам не полагается разговаривать о скачках. Но она о них говорила.
— В прежние времена на это можно было жить, и вполне прилично. Десятки людей только этим и кормились. Даже при прибыли в десять процентов играть было выгодно, а этого добиться было нетрудно, если ты хоть чуть-чуть разбираешься в лошадях. Но потом ввели этот налог на выигрыши. Он откусывает жирный ломоть от любого выигрыша и сводит доходы почти к нулю. Короче, играть стало невыгодно. Все ваши десять процентов уходили в казну, понимаете?
