Читаем без скачивания Второй меч - Петер Хандке

из тех, что рано или поздно становятся мне врагами, смертельными врагами даже, – та, что при нашей первой встрече предсказывала мне по линиям руки радужное будущее, вместе с ней? Или, может быть, та, что – еще до того, как мы познакомились в переполненном, едва освещенном зале, так она впоследствии мне рассказывала, – с полувзгляда нагнала на меня невыносимую тревогу и тоску? Или, вероятно, та, что – когда я после долгой ночи в конце концов все-таки оказался рядом с ней, – произнесла: «Ну наконец-то!»?

Всякий раз, когда та или иная женщина бросалась меня ненавидеть, меня это почти не задевало, более того, я всякий раз воспринимал эту ненависть как закон природы, необъяснимый, не поддающийся разгадке, да мне и в голову-то не приходило его разгадывать. Поначалу я самое большее играл объяснениями, например, одной фразы из рассказа Антона Чехова: «Она не любила меня за то, что я пейзажист», или, заблуждаясь, тешил себя надеждой, уж бог весть с чего, и отнюдь не из-за моей внешности, что это «нечто, чего я не выдерживаю и чего никто выдержать не может». В результате все равно никакого объяснения или обоснования. Да и игра эта скоро была исчерпана. Ох уж эти женщины, совершенно особенные существа – «творения», так я их видел впоследствии, еще более ярко и четко, чем прежде, они и дальше без всяких клятв, но тем более жгуче клялись мне в своей вражде, ненавидели и преследовали меня, и ненависть и преследования могли бы продолжаться, «пока смерть не разлучит нас», и знаете что – они даже по-своему были правы.

Так вот и протекала моя повседневная жизнь – день за днем, ночь за ночью, месяц за месяцем, никакой жизни не стало. Женщина, не важно которая, всеми силами мне препятствовала. Препятствовала в чем? В моих поступках, как и в моем бездействии, в дневных хлопотах, как и в следующем за ними вечернем бездействии, на закате солнца и при свете луны. В старину было в ходу такое расхожее обозначение для сатаны: «препятствователь». Так вот, каждая такая женщина и оказывалась этим вот «препятствователем». Уничтожить? Сожрать? Препятствовать, препятствовать и еще раз препятствовать: именно так оно и было. И если теперь, повествуя о моих актах насилия, я умолчал о таковых, направленных против очередной такой женщины, то это оттого, что никогда еще я в желании смертоубийства, пусть на мгновение, зато так близко не подходил еще к этому «Сейчас! Сейчас я это совершу!».

И опять-таки нет у меня объяснения, почему ненавидящая меня женщина, пусть не так внезапно, как начинала, не одним ударом, но все же всякий раз невидимо и неслышно, снимала свою осаду. Однажды, в какое-нибудь утро, когда я, прежде чем открыть калитку, привыкнув уже за несколько месяцев, в замочную скважину высматривал расположение войск противника-одиночки в женском обличье, все было кончено. Чисто. Раз и навсегда. И никакого объяснения тут не подберешь, и даже мое привычное непроизвольное: «так было задумано». Просто так было. Тема исчерпана, всё.

Попутно и сама женщина-враг исчезала из моей жизни. Ни одну из своих врагинь я никогда больше в жизни не встречал, даже тех, кто жил по соседству, хотя они вроде продолжали там жить. Загадка, да и только. Много времени прошло с тех пор, как одна из приблизившихся ко мне женщин в одну ночь стала мне врагом. И порой я ловлю себя на том, что в транспортной толкучке, в местных супермаркетах, может быть, даже входя в чью-нибудь приемную, встаю в стойку и держу оборону против какой-нибудь чертовки, как тогда, готовлюсь увидеть ее в приемной листающей старый номер «Пари матч», вот она сейчас выпрямится и, как у Гомера, «снизу вверх» злобно сверкнет на меня глазами.

В той поездке на трамвае по плато Иль-де-Франс я услышал спустя несколько десятилетий голос одной из них. Как она, будто вначале нашего знакомства, мурлычет, что весьма созвучно тихому приглушенному жужжанию новой техники, и трамвай пожужжал дальше. Мурлычь, киска, мурлычь себе. Звучи, нежная лира, звени.

2. Второй меч

С женщиной, что на странице газеты бросала упреки мне и злословила о моей матери, была другая история. Я никогда ее не встречал прежде и никогда не видал после того, что я именовал «преступлением». Зато сегодня: да, лицом к лицу! Хотя при ее статье имелась фотография, я ее себе не представлял. Наверное, оттого, что мне казалось, будто она – одна из мириад этих общественных активисток – детали додумайте сами, – у меня не было перед глазами ее образа ни до прочтения ее статьи, ни после, – скорее, я просто бегло пробежал статью глазами, но от этого вся полоса как будто набросилась на меня, – ничего более. Внезапное неопределенное и неопределяемое узнавание появилось, лишь когда я снял очки и черты автора статьи стали расплываться.

Так до сегодняшнего дня у нее не было лица, даже в тот момент, когда я оказался прямо перед ней, на уровне глаз, однако же на просчитанном расстоянии, измеряемом количеством нечетных шагов, девять, семь, пять, три… – и вот!

С другой стороны, у меня давно был ее адрес. Спустя годы после ее гнусного поступка от нее пришло письмо. Почти невозможно сказать, о чем она писала, и вообще пересказать содержание, точно не смогу. В любом случае, ни слова о нападках на меня – которые меня, впрочем, не очень-то и занимали, не говоря уже, обидели, – прежде всего, там не было ни слова о том, как она, так, походя, между делом, оскорбила память моей святой матери (да, второй раз повторяю здесь это слово и буду повторять и дальше). Пока я ехал на трамвае и пытался вспомнить то письмо, в котором, вероятно, ожидал прочесть что-то совсем иное, мне показалось («так мне вообразилось»), что в нем шла речь, вежливо, окольными путями, о приглашении к дружеской общественной дискуссии, издалека, и что журналистка мне «лично» (или там было другое слово?), так, между делом, в общем-то (эти слова?) «симпатизирует» (это слово точно было).

Единственное неожиданное в письме этой женщины было то, что оно не было напечатано ни на компьютере, ни на чем другом, но написано от руки, собственноручно. И как раз этот ее почерк и виноват в том, что письмо как будто было ни о чем, и до сих пор его смысл не стал мне яснее, чем тогда, когда я его только получил: потому что большинство