Читаем без скачивания Второй меч - Петер Хандке

одновременно в трех версиях. «Я верил в человечество, когда был молодым» мы пропели в оригинале, проорали хором.

Мы сидели – знаменитая крыша амбара Пор-Руаяль бронзово блестела среди цветущих каштанов – на террасе заведения под названием «Au Chant des Oiseaux», «Среди пения птиц», которое уже в энный раз, «Удачи!», снова открылось, таксист и я, которого я сам же и пригласил, единственные гости, и не только в это утро, судя по старинному сигаретному окурку в пепельнице. Причина, по которой певец на старости лет сделался таксистом, была не в бедности, о деньгах он мог не беспокоиться. Он заскучал в своем доме и совсем затосковал один в большом саду. Кажется, как раз Паскаль еще в семнадцатом веке сравнил скуку со смертью, с самым бездарным видом умирания: с «увяданием». А кроме того, бывший певец обожал езду, обожал водить машину: еще в те времена он, «лидер ансамбля» или «солист», между концертами крутил шоферскую баранку. И теперь его особенно увлекало кататься на своем «Бентли» (или какая там у него марка) по местам своего детства в Иль-да-Франс, днем и еще больше – ночью. Это было для него наслаждением – одному или с пассажиром, которого он подхватывал где-то по пути, бредущего за полночь домой пешком, – до первой зари колесить по почти пустым, безлюдным дорогам департаментов Эсонн, Валь-де-Марн, Валь-Дуаз, из Понтуаза в Конфлан-Сент-Онорин, из Мо в Германт, из Бьевра в Бург-ла-Рен. Мы обнялись на прощание.

Монастырь в Пор-Руаяль был открыт. Но я долго оставался единственным посетителем. По моему многолетнему опыту, много их тут никогда и не было. Смотреть тут особенно не на что, от монастырских построек из эпохи монахинь и их учеников Паскаля и Расина в долине Родон не осталось почти ни камня. Хотя: вот же они, вековые каменные ступени на обрыве между монастырским комплексом внизу в долине и почти полностью сохранившейся крестьянской усадьбой наверху на плато. Как всегда, я прошелся, считая ступени, вверх и вниз, и всякий раз получалось разное количество. Голод, который все еще терзал меня у входных ворот и опалял мне лоб, улегся ли он, когда я оказался внутри? Не угрожала ли мне теперь вместо него Паскалева скука? Да нет же: голод мучил по-прежнему, стал даже сильнее от нерешительности. «Пора принимать решение!» – заорал я в безлюдном пустом мемориальном лесопарке (или только представил, что ору). «Мне нужен совет!» (Правда: я не мог это сам выкрикнуть. Это, должно быть, эхо отозвалось от обрыва Пор-Руаяль.)

Куда обратиться? Где тот советчик, где оракул, перед которым я, так сказать – никаких «так сказать!» – принял бы решение?

Как и где я только, вверх и вниз, вдоль и поперек, зигзагами через, так сказать – хватит это вечное «так сказать»! – святой Пор-Руаяль-де-Шан метался, пробирался, плутал, спотыкался, падал (на задницу или на что там еще), поднимался и – нигде ничего, а потом – вон там, вот здесь! Вот оно!

Снова и снова по жизни, когда я настойчиво, еще не отчаянно или уже почти (в отчаянии так в отчаянии, то есть уже почти «мертвый» – и что значит «почти»?), искал что-то и уже был близок к тому, чтобы бросить поиски, тут-то, совершенно случайно, и находил, что искал, хотя уже и не надеялся и не доверял никакому случаю, не говоря уже о доверии к этому миру или к бытию!

Так случилось и в этот день. В самом захолустном закоулке этого места – в сумраке и мерцании, – запутавшись в необозримых ежевичных зарослях, после бесконечных, казалось бы, метаний и блужданий, смотри выше, нечаянно, валясь с ног, перед тем, что когда-то там могло бы сойти за прогалину, теперь совершенно заросшую, с остатками обмелевшего озерца и руинами набережной стены. Все это в целом я увидел и осознал в определенном порядке: первым делом мне, как это часто бывает, бросилась в глаза одна деталь.

На одном из камней береговой стенки, как будто гвоздем или еще каким-нибудь, попавшимся под руку инструментом, была нацарапана надпись, заглавными буквами, нет, не вековыми, не древними, но и не современными, хотя и казалось, будто надпись сделана недавно, в любом случае не на моем веку. Читалось легко, расшифровывать не пришлось: СЕГОДНЯ ВОСЬМОГО МАЯ 1945 – ЗВОНЯТ КОЛОКОЛА ПОБЕДЫ (перевод с французского)[11].

Вот оно, это место. Теперь оно у меня есть, мое место, мое здесь и сейчас! Наконец-то я по-настоящему вернулся в Пор-Руаяль. «Спасибо за возвращение». Ворон в дубовой кроне прокричал мне приветствие и при этом поклонился. Дрожь волной пробежала по майской листве.

Я сел на берег, обвел взглядом разрозненные замшелые, похожие на черные глаза, болотца, и между ними, наполовину увязшие в болотном иле, как своеобразная ритмическая линия, как будто остатки деревянных свай, тоже по-болотному черные, словно обугленные древесные пни. Эти вот пни, в отличие от надписи об окончании войны, торчали как будто из глубины веков, прочные, словно кремень, напоминая сваи, которыми обозначают фарватер в венецианских лагунах, и, я так решил, юный Блёз Паскаль школьником в Пор-Руаяль видел их своими глазами, еще целыми и далеко не такими почерневшими. Откуда же в тот день 8 мая 1945 года мог долетать колокольный звон, возвестивший долине Родон, да и всему региону Иль-де-Франс о конце Третьего рейха? Это мог быть колокол – два? три? – церкви Святого Ламбера, ниже по реке, где на кладбище в общей могиле покоятся тела обвиненных в еретичестве монахинь, учительниц Паскаля.

У моих ног, наполовину увязший в тине, выцветший карандаш, и к нему прилагающаяся, «да что же это такое?», ржавая швейная игла. (Не хватало только непременной третьей вещицы – ну нет и не надо!) Во времена Паскаля уже были карандаши, вообще – стержни? Я решил, что были. Карандаш мог писать, и я убрал его в карман. А что швейная игла? Хоть и ржавая, но колоть колет. И ее туда же, куда и карандаш, в надежное место.

Непроизвольно я стал искать в своем льняном рюкзаке маленькое, сильно сокращенное издание отдельных фрагментов «Мыслей». Но разве я не решил, что не буду в этот день брать с собой книги? Вот и хорошо. Мне стало легче. Я закрыл глаза и как будто ничего больше не слышал, разве что далекий ветер, не отсюда, не с верхнего плато, но глубоко снизу, из долины исчезнувшего аббатства, ветер долины. «Закрой врата разума своего!» – «Они закрыты».

Я вот тут подумал: