Утром, с особым тщанием одевшись, наложив краску и выбрав украшения, Хаэмуас в сопровождении Амека, Рамоза и Иба отправился с визитом к матери. Астноферт по-прежнему сохраняла за собой титул императрицы, дарованный ей Рамзесом, когда умерла великолепная Нефертари, та, кого он любил на протяжении долгих двадцати лет. Нефертари была родной сестрой Рамзеса, следовательно, тетушкой Хаэмуаса, тогда как Астноферт была сводной сестрой царя. Теперь, в возрасте пятидесяти девяти лет, она больше не занимала место рядом с мужем, как подобает правящей царице, поскольку болезнь приковала ее к постели. Рамзес взял также в жены свою дочь, рожденную в браке с Астноферт, младшую сестру Хаэмуаса, Бинт-Анат, и вот уже десять лет как она была Верховной царской женой. Ей было тридцать шесть, и внешностью она удивительно напоминала покойную Нефертари. Ложе своего отца делила и еще одна царица, Мериет-Амон, дочь Нефертари, но истинную привязанность Рамзес питал только к Бинт-Анат. Хаэмуасу ужасно не нравилось ее семитское имя, но к ней самой он относился с теплом и любовью – она была умна, подвижна, да к тому же очень красива. Он нечасто с ней виделся, и они не писали друг другу писем, но эти редкие встречи всякий раз доставляли ему большое удовольствие.
Хаэмуас смотрел, не покажется ли она, когда он со своей свитой величественно ступал по дворцовым покоям. Рамоз, как обычно, выкрикивал о приближении царевича. Они направлялись в женскую часть дворца, где в одиночестве и царственном великолепии возлежала Астноферт. Вдалеке он заметил гордый профиль Мериет-Амон, она торжественно проплывала в окружении стражи и неумолчно болтающих придворных дам, но его сестры нигде не было видно. У входа на женскую половину он оставил Амека и Рамоза ждать, а с собой взял только Иба.
Комнаты его матери располагались недалеко от входа в гарем. Обычные двери, каких множество тянулось по стенам коридора, открывались в великолепные покои, состоящие из четырех комнат, огромных и изысканно декорированных. Из самой последней комнаты, размером поменьше и не столь роскошно убранной, можно было по крытому переходу попасть прямо в сады гарема. Астноферт любила, чтобы в дневное время ее ложе выносили в сад. Она лежала и смотрела, как ветер колышет деревья, как, сидя в траве, чем-то занимаются женщины – болтают и сплетничают, коротая томительно долгие дни, или же предаются обильным возлияниям душными летними ночами.
Именно в маленькой комнате Хаэмуас и нашел ее. Она полулежала высоко на подушках, маленькая, совершенно седая женщина, обратив к яркому потоку солнечного света свое пожелтевшее от старости ненакрашенное лицо. В углу перебирала струны арфистка, и лилась медленная задумчивая мелодия. При виде Хаэмуаса служанка принялась собирать фишки и катушки для игры в сеннет, в которую она только что играла с царицей. Астноферт повернула к нему голову, и в этом жесте, несмотря на ее физическую немощь, по-прежнему были грациозность и царственность, благодаря которым в дни своей юности она слыла первейшей красавицей. Она с усилием улыбнулась, и Хаэмуас склонился к матери, чтобы поцеловать сначала ее морщинистую руку, а потом губы.
– Итак, Хаэмуас, – начала она, тщательно и с трудом выговаривая каждое слово, стараясь сохранить правильную артикуляцию, – я слышала, тебя вновь призвали на помощь Рамзесу, чтобы вытащить его из очередных брачных тенет. Но, похоже, он находит удовольствие в том, чтобы попадаться в сети.
Другая служанка принесла Хаэмуасу стул, и он сел, наклонившись вперед и пристально вглядываясь в лицо матери. От его внимания не ускользнула дрожь ее пальцев, а также некоторая затуманенность взгляда.
– Мне кажется, мама, он специально ввязывается в неприятности ради того, чтобы сполна насладиться дипломатическими интригами и хитросплетениями, которые неизбежно затем последуют, – ответил он с усмешкой. – Как твои дела? Боли тебя больше не мучают?
– Нет, но тебе следует переговорить с моим лекарем по поводу макового настоя, что ты посоветовал мне принимать. – Плавным жестом она отпустила служанку, и та ушла, захватив доску для сеннета. Царица вновь посмотрела на сына. – Это питье теперь не так хорошо снимает приступы боли, и к тому же мне кажется, лекарь потерял твой рецепт.
Сначала Хаэмуасу хотелось сказать ей неправду, но он удержал себя. Она медленно умирает, вполне отдавая себе отчет в том, что происходит.
– Дело тут не в рецепте, и твой врач тоже не виноват, – произнес он твердым голосом. – Если принимать маковую настойку изо дня в день, постепенно мак начинает терять свою действенность, потому что человеческое тело привыкает к нему, и тогда для достижения того же результата требуется значительно большая порция. – Она кивала, не сводя с него слезящихся, но по-прежнему выразительных глаз. – Многие товары, что везут к нам из Сирии, не вызывают у меня ничего, кроме отвращения, но мак – это истинная ценность. Если бы ты страдала от временного недуга или же над тобой тяготело проклятие, снять которое было бы в моих силах, я не стал бы прописывать тебе новые дозы… – На этих словах он запнулся, но в ее бесцветных глазах с желтыми от болезни белками не было и капли сомнения или неуверенности, поэтому он продолжал: – Но ты умираешь, милая мама. Я распоряжусь, чтобы твой лекарь давал тебе столько маковой настойки, сколько ты пожелаешь.
– Спасибо, – проговорила она, и ее рот скривился в некоем подобии улыбки. – Мы с тобой всегда говорили друг другу правду, мой дорогой. Теперь, когда мы покончили с разговорами о моем здоровье, расскажи мне, почему у тебя такой измученный вид.
Он смотрел на нее, не зная, что сказать. За дверями раздался внезапный взрыв звонкого девичьего смеха – мимо проходили юные наложницы с тремя только что выкупанными обезьянками, которые тщетно пытались устроиться где-нибудь в уголке и почистить шерстку. Хаэмуас уже открыл рот, чтобы ответить, как вдруг в комнату впорхнула пара синих птичек; они пролетели вдоль стен, мелькнули яркой молнией у окна и скрылись в листве деревьев. Внезапно Хаэмуаса охватило острое щемящее чувство – ему захотелось превратиться вот в такую беспечную пичужку, парить, ни о чем не тревожась, высоко в бескрайнем жарком небе, улететь подальше отсюда, от этой комнаты, где, невидимая, притаилась смерть и ждет только своего часа, чтобы захватить женщину, давшую ему жизнь.
– Не знаю, – произнес он наконец. – Дома все в порядке…
– Да. Нубнофрет вчера вечером составила мне компанию.
– Имения мои процветают. Отец ожидает от меня того, что и обычно…
Она засмеялась – раздался сухой резкий смешок, в котором тем не менее слышалось искреннее веселье.
