есть — смущенной и скромной, смотрящей на меня так, словно я ее спасение, а не гибель.
– Спасибо, - выдыхает Марин и улыбается мне. – Я не думала, что здесь кто-то живет.
– Немногие, только я, - поправил я ее, как раз в тот момент, когда поднялся ветер и загремел входной дверью, заставив ее вздрогнуть. Стоит ли мне сказать ей, что она прекрасна во сне, но еще прекраснее, когда боится? Наверное, нет, поэтому пока я буду играть роль доброго самаритянина.
– Тебе нужно еще немного отдохнуть. Просто расслабься, а пока я приготовлю тебе что-нибудь поесть, чтобы отвлечь от погоды за окном.
Она кивает и, посмотрев на дверь, бормочет:
– Здесь есть телефон? Я должна сообщить кому-нибудь...
Я обрываю ее, прежде чем она позволяет себе поверить, что у нее есть выбор уйти.
– Связь прервалась.
Слова прозвучали грубее, чем я хотел, но, по крайней мере, я донес свою мысль. И кроме того, я не вру — во время метели линии связи всегда обрываются, ремонтникам требуются дни, чтобы приехать и починить их.
Она поворачивает голову, и её взгляд останавливается на мне как раз в тот момент, когда я ставлю чугунную сковороду на плиту.
– Шторм действительно надвигается, не так ли?
– Да, - отвечаю я и разбиваю яйцо на сковородку. – Никому невозможно дозвониться, пока он не прекратится.
Она молчит мгновение, а я протягиваю руку за другой сковородой, и замираю. Мои глаза останавливаются на руке, и я хмурюсь, словно мои собственные действия меня выдали, а затем быстро скрываю свою реакцию.
Мне приходится напоминать себе, что одной сковороды достаточно, на этот раз в моей каюте только один гость, но от этой привычки трудно избавиться.
– Вкусно пахнет, - внезапно бормочет Марин, и от мягкости ее голоса у меня по спине пробегают приятные мурашки.
Я смотрю на неё через плечо и быстро улыбаюсь. Ещё слишком рано сообщать ей новости, которые, вероятно, никому не хотелось бы получать в случайный день, застряв в хижине с незнакомцем.
Похоже, в отличие от меня, Марин не любит тишину — она нарушает её, откашливаясь и снова заговаривая.
– Ты живёшь здесь один?
– Да, - ворчу я, переворачивая яйцо на сковородке, и мой взгляд устремляется к двери спальни. У меня возникает сильное желание что-то ей доказать, поэтому я решаю добавить к этому существование моей кошки.
– Здесь только я и лорд Стинкельтон.
Марин издаёт звук, представляющий собой странную смесь хрипа и смеха, а затем повторяет:
– Лорд Стинкельтон?
– Мой кот, - отвечаю я, мой голос приобретает странно оборонительный тон.
– Ну, - бормочет она и пытается сделать вид, что не сдерживает смех. – Должно быть… тихо.
Я не комментирую, просто взбиваю яйцо и добавляю на сковороду ломтик бекона. Я чувствую, как ее глаза следят за каждым моим движением, когда я беру тарелку, кладу на нее хлеб и перекладываю еду. На всякий случай я беру вилку и подношу ее ей.
– Я могу сесть, - говорит она, уже пытаясь это сделать, но я останавливаю ее.
Вместо того чтобы дать ей почувствовать хоть какую-то независимость, я сажусь на журнальный столик рядом с диваном, намеренно вторгаясь в её личное пространство. Затем я кормлю её маленькими кусочками приготовленной мной еды. Мне это нравится — заботиться о ком-то, прежде чем разрушить его психику и тело, это как прелюдия, почти как подготовка к неизбежному, о котором она даже не подозревает.
– Ветер такой сильный, - говорит она между укусами. – Мне всё время кажется, что он выломает дверь.
– Не выломает, - усмехаюсь я и качаю головой. Я сам установил эту дверь, учитывая некоторые занятия, которые мне иногда нравятся, поэтому, если есть что-то в этой хижине, чему я полностью доверяю, так это дверь. Никто не выйдет, если я сам этого не решу.
Марин смотрит на меня, откусывает еще кусочек и что-то мурлычет, медленно пережевывая. Когда она проглатывает, ее глаза встречаются с моими, и она шепчет:
– Тебе, должно быть, здесь одиноко.
– Больше нет, - говорю я, не успев произнести ни слова, и тут же ругаюсь себе под нос. Это оплошность, которую я не могу себе позволить.
К счастью, Марин только наклоняет голову и наблюдает за мной. Она в замешательстве, вероятно, задаваясь вопросом, услышала ли она то, что услышала, или, может быть, просто запомнила мои слова, чтобы обдумать их позже.
– У тебя есть радио? - внезапно спрашивает она, оглядывая хижину. – Снегоход, может быть? Ну, что-нибудь, буквально что угодно на всякий случай…
– У меня есть то, что мне нужно, - перебиваю я, прежде чем она успевает закончить мысль.
Марин кивает и доедает последний кусочек, который я подношу к ее рту. Я сжимаю тарелку крепче, чем это необходимо, когда встаю. Как только я поворачиваюсь к ней спиной, она снова пытается встать, но покачивается и хватается за подлокотник дивана как раз в тот момент, когда я оглядываюсь через плечо.
– Я должна попытаться, - бормочет она, прижимает руку к виску и откидывается на диван. – У меня кружится голова.
– Ты какое-то время был без сознания, возможно, у тебя обезвоживание. Тебе нужно отдохнуть, - напоминаю я ей и ставлю пустую тарелку в маленькую раковину.
Затем я поворачиваюсь и возвращаюсь к ней, снова усаживаясь на журнальный столик. Марин демонстрирует ещё больше своего упрямства, пытаясь снова встать, совершенно не осознавая воображаемую линию на полу, которую ей нельзя пересекать.
– Я не хочу быть проблемой. И так уже достаточно того, что ты спас меня и привел в безопасное место.
– Ты не проблема, - лгу я ей в лицо и заставляю себя улыбнуться.
Правда в том, что она — проблема. Все мои предыдущие гости были довольно обычными людьми, и никто и глазом не моргнул, когда поисковые группы не смогли их найти. Но фотожурналистка? Да, она может быть достаточно важной персоной, чтобы её искали.
Марин благодарно улыбается мне и снова пытается встать. На этот раз она поднимается наполовину, прежде чем подкашиваются колени, и я в мгновение ока успеваю подхватить её, прежде чем она упадёт на диван.
– Позволь мне помочь, - шепчу я и крепче обнимаю её.
Она идеально помещается в моих объятиях. Не так, как любая другая гостья, которая у меня была раньше, но каким-то образом, который я
