от давления перчаток, но работали уверенно, без дрожи.
Вова поблагодарил всех и посмотрел на своего куратора. Тот, ничего не сказав, вышел. Боря, к удивлению, тоже молча накладывал повязку.
Анестезиолог начал выводить пациента из наркоза.
Вова снял перчатки в предоперационной и полез в карман. Развёл дужки.
«Справа было правильно. Слева — это я соврал. Хотел проверить — послушаешься или нет», — довольно объявил тут же призрак.
Вова стоял, держа очки в руке. Тишина в предоперационной звенела, в голове что-то пульсировало от нарастающей ярости.
— Ты понимаешь, что сделал? — процедил он тихо.
«Понимаю, попутчик. Более чем».
— Нет, не понимаешь. Это не разговор на кухне. Там ребёнок лежал!
Голос не ответил сразу.
«Любопытно было, — сказал он наконец. — Ты впервые не послушался. Сделал по-своему. Проверил. Это прогресс, попутчик».
Вова резко выдохнул.
— Какой к чёрту прогресс? Ты мог мне проток подставить под нож.
«Не мог, — спокойно ответил голос. — Ты бы не повёлся. Там, глядишь, и аккумуляторы привыкнешь вовремя заряжать…»
Вова сжал очки сильнее, чем нужно.
— Не делай так больше, — прошипел он так, что на стиснутых зубах запузырилась слюна.
«Посмотрим».
Глава 10. Срок годности чуда
Всё это случилось в пятницу перед выходными, но Вова остался дома один. Ольга с матерью уехали — прошёл слух, что в посёлке энергетиков рядом с соседним городом завезли продукты, а главное — кур. И, может быть, выкинут босоножки. Вовины дамы собирались заночевать у подруги Зинаиды Петровны.
Вова после такого дня не хотел ехать и сослался на огромные очереди за бензином — начало сезона, не один он выпустил машину из гаража с потеплением. Дескать, простоишь целый день и никуда не успеешь. За что получил порцию сарказма от призрака.
Вечер из серого превращался в чёрный. Вова положил перед собой очки. Не включал верхний свет — горела настольная лампа с зелёным абажуром, отбрасывая узкий круг на клеёнку. Смотрел на стекло, будто там была зашифрована инструкция. Или карта. Хоть что-нибудь, что объяснит правила игры, внезапно переставшие быть понятными.
Напряжение ощущалось явно. Как в операционной между разрезом и первым зажимом.
«Срок годности, попутчик», — голос негромкий, ровный, без интонации. Как всегда — без предупреждений.
Вова не вздрогнул. Уже привык.
«Год с одним носителем. Примерно. А тебе надо учиться быть самому по себе».
Вова содрогнулся. Руки легли на стол — ладони вниз, пальцы чуть раздвинуты. Очки — между ними. Дужки разведены. Он хотел ответить, но не нашёл слов. Отодвинул стул — ножка чиркнула по линолеуму, звук показался громким. Пересел ближе к окну. Город за стеклом был тёмным, с редкими фонарями, горящими в полсилы. Слабый гул где-то вдалеке. Дворы готовились ко сну.
В доме было тихо. Даже холодильник молчал.
— Расскажи про прошлого хозяина, — в который раз попросил Вова.
И посмотрел на свои руки. Они были спокойны. Но внутри всё гудело — как трансформаторная будка за домом: снаружи тихо, внутри — напряжение.
Голос стал ближе, но не теплее. И на этот раз он ответил:
— Он стал большим человеком. Директор завода. Потом арест. Не пугает? Интригует? Это история, попутчик. Не предупреждение — зеркало.
— Он не был врачом? — удивился Вова.
«Передумал им стать», — кажется, в голосе послышалась досада.
«Есть ли у тебя выбор?» — спросил Вова мысленно.
«Есть. Как и у тебя».
«Расскажи про него. Про того, который стал директором, но перестал быть врачом».
«Зачем?»
«Хочу знать, как всё было. И почему такой конец».
«Конца нет. Есть остановка. На которой я сошёл».
— Почему он остановился? — произнёс Вова уже вслух. Дома-то никого.
«Власть сокращает путь. Он слишком к этому привык. Забыл своё призвание. А потом перестал различать, где дорога, а где обрыв».
— А ты? Ты видел?
«Видел. Подсказывал. Но не вмешивался. Я турист».
— Турист, — Вова усмехнулся. — Туристы смотрят достопримечательности. А ты сидишь у меня в кармане.
«Достопримечательности — это люди. Их выбор, когда им дают лёгкий путь. Он выбрал удобство. Ты — пока под вопросом».
— Пока?
«Пока ты интересен. Когда выбор сделан, я ухожу».
Вова встал. По ногам, над коленями и выше, снова разбегались ледяные мурашки. Прошёлся по комнате. Вернулся. Сел на диван. Очки взял с собой. Развёл дужки до упора.
— Ты сказал: год. С какого момента считать?
«С момента, когда ты меня принял. Не когда нашёл, а когда решил оставить», — голос звучал медленно, словно нарочно проговаривая каждое слово.
— Когда я решил?
«Когда перестал выбрасывать. Почти сразу. Помнишь?»
Вова помнил, как в первый раз убрал очки в карман. Без мыслей избавиться от них.
— Получается, у нас осталось немного больше полугода.
«Получается».
— И что потом? Ты просто перестанешь говорить?
«Могу оставить тебе очки, хочешь? Просто очки, за три рубля пятьдесят. Будут царапаться. Будут сползать с носа. Будут обычные».
Вова провёл пальцем по линзе.
— А ты? Куда уйдёшь?
«К следующей вещи».
— На год?
«Или пока не наскучит».
— А я? Надоел?
«Ты пытаешься обмануть систему. Врёшь жене про колбасу. Не видишь, что ей плохо. Но работаешь и оперируешь честно. Пациенты для тебя ближе собственной семьи».
Вова сложил дужки. Щелчок. Тишина накрыла комнату, как одеяло. Он сидел минуту, две. Ждал. Голос молчал. Вова развёл дужки на миллиметр. Щель между металлом и пластиком была почти незаметной.
— Ты слышишь?
Тишина.
Он развёл дужки полностью. До упора.
— Эй.
Тишина.
Холодок прошёл вдоль позвоночника. Не от сквозняка — от внезапной изоляции. Как будто в операционной погас свет и ты остался один с открытым животом и молчащим ассистентом.
— Вернись!
Тишина.
Он закрыл дужки. Положил очки на стол. Встал. Прошёл по комнате. Снова навис над вместилищем голоса. Взял очки. Развёл дужки резко.
— Отзовись, сейчас же! Я не шучу.
«Я не исполняю твои приказы», — произнёс призрак.
Вова выдохнул. Воздух вышел из лёгких со свистом.
— Почему ты не отвечал сразу?!
«Ты закрыл дужки».
— Ты можешь говорить и при закрытых дужках! Мне непонятно, как это работает.
«Всё в голове, попутчик. Дужки — просто металл».
Вова положил очки на стол и отошёл на шаг. Посмотрел на них со стороны.
— Ты можешь объяснить понятно? Зачем говорить загадками? Тянуть резину так долго!
«Чтобы ты не привык», — невозмутимо отозвался призрак.
— Я не привык и могу тебя просто выбросить! — с обидой огрызнулся Вова.
«Можешь. Но не выбросишь», — с уверенностью прозвучало в голове.
— Почему?
«Потому что тебе очень нужно, чтобы я говорил», — тихо
