class="p1">«А что ты хочешь? Сам всё испортил очень качественно. А я-то уже почти любовался заготовленной речью, видел её в протокольном листе. И ведь за мной нечасто записывают!»
Вова засмеялся. Впервые за вечер по-настоящему.
— Прости.
«Да не за что прощать. Иногда человек внезапно перестаёт быть мебелью. Это интересный момент наблюдения. Ради таких и путешествую. — Голос выдержал паузу. — Зато время освободилось, — добавил он. — Айда в анатомичку?».
Окна в пролётах уже темнели; на улице лежал сырой вечер, больничный двор блестел после недавнего снега, «Москвич» ждал у забора с той покорностью, на какую способны только машины и старые собаки.
Идти почему-то было легко. Как будто сняли не комсомольский значок, а что-то лишнее и тесное, о существовании чего Вова раньше не догадывался.
«Ты чего радуешься?» — поинтересовался голос.
— Не знаю.
«Это называется свобода, попутчик. В малых дозах она даже полезна».
— А в больших?
«Тогда от неё обычно начинаются приключения. Не уверен, что тебе такое понравится в сухом остатке. Хотя…»
Вова открыл дверцу машины, сел, положил руки на руль и несколько секунд просто смотрел в тёмное стекло.
Потом завёл мотор.
— Ладно, — снова вслух сказал он. — В анатомичку — так в анатомичку.
Глава 12 Гена
В машине Вова поймал себя на том, что улыбается просто — без очевидного повода.
«Ну что, революционер, — хмыкнул голос. — Как ощущения?»
— Как будто одержал победу, — проговорил Вова.
«Победителям дают премию или путёвку в Болгарию. А тебя просто выгнали».
Вова усмехнулся.
— Тебе лишь бы язвить.
«Я только фиксирую факты. Кстати, мы сейчас куда?»
— Ты сам предложил — в анатомичку.
«Отличный план на вечер. Сплошная романтика: вокруг трупы, запах формалина и тусклый свет ламп».
Вова свернул на безлюдную улицу, без фонарей и с ямами под лужами на асфальте. Понял, чем позаниматься сейчас лежит душа.
«Ты бы ещё вокруг гаража своего таксовать пытался», — проворчал голос и зазвучал почему-то недовольно.
Подрабатывать извозом Вова стал в прошлом году, в начале лета. Вышло случайно: подхватил женщину от остановки — она сунула рубль. Потом ещё раз. Затем как-то само пошло. Вечером он стал чаще ездить через центр, мимо дома — на периферию, где люди голосовали охотнее.
Зарплата в больнице — сто десять рублей в месяц. А здесь за вечер иногда выходило пятнадцать, порой двадцать, а пару раз — и все сорок. Рубль на дороге не валялся, его подвезти надо было.
В сентябре он даже купил жене зимние сапоги. Событие, правда, вышло не совсем торжественным: обувь у барыги на рынке оказалась из одной пары лишь условно. Правый сапог был чуть темнее левого. Совсем чуть-чуть, но рядом это бросалось в глаза.
— Может, так и задумано, — вздыхал Вова.
— Югославы — новаторы, — пошутила жена, которая тогда ещё сохраняла больше врождённого оптимизма.
Возвращать уже было невозможно. Пришлось носить. Каждый раз, когда они выходили на улицу, Вова старался идти слева.
— Это называется художественная асимметрия, — подшучивала Ольга иногда. — Европа впереди планеты всей.
Загнав «Москвич» на зимовку, Вова дополнительного источника доходов лишился — и это оказалось довольно ощутимо. Но в гололёд на лысой резине не покатаешься. А достать зимнюю, если такая и существовала, для простых смертных граждан было решительно невозможно.
На самом-то деле и машина у Вовы оказалась по случайности. Отец жены умер вскоре после их свадьбы (тогда-то они с Олей и перебрались к Зинаиде Петровне из общежития, куда сам Вова сбежал от своей матери). В наследство осталась старая немецкая развалюха, ещё времён войны. А Вовин дед был ветераном, и ему пришёл талон на машину. Из-за зрения сам дедушка уже не рисковал садиться за руль, и талон этот подарил. Продав тестево наследство как антиквариат и добавив к талону деда, Вова стал владельцем отличной по тем временам «ласточки», в которую сразу же влюбился так же страстно, как когда-то пацаном в свой первый велосипед. Шутка ли — тогда ещё студент-второкурсник на новеньком «Москвиче»!
Жалко только, что таксовать с самого начала побоялся — берёг машину. Но теперь-то он уже учёный!
Показалось, что заявиться домой после исключения из комсомола будет куда приятнее с «премиальными» рублями — выйдет вроде как со щитом, а не на щите.
А вот призрак нежданно разворчался. Странно…
За перекрёстком у погасшего фонаря голосовал мужчина. Это было единственное место без луж на всей улице.
Вова притормозил. В голове прозвучало:
«Комсомол выгнал, рынок подобрал. Даже на безлюдье…»
Мужчина быстро открыл дверь и сел рядом.
От него пахло весенней сыростью и хорошим одеколоном.
— До мединститута, — сказал он. — Довезёшь?
— Легко. За сколько?
Мужчина устроился удобнее и наконец посмотрел на водителя.
А потом вдруг расплылся в улыбке.
— Володя?!
Вова пригляделся.
— Гена?
— Ну!
Они рассмеялись.
Геннадий окончил институт на год раньше. Во время учёбы был человеком заметным — не отличник или активист, просто вокруг него всегда происходило что-то интересное. Умел достать редкую пластинку, знал, где отхватить настоящие джинсы. Ещё в начале учёбы привёз из Москвы коробку финских жвачек и продавал их по одной возле общежития. Умел, так сказать, вертеться.
— Да ты, никак, таксуешь? — спросил Гена, оглядывая салон.
— Иногда.
— Молодец. Одобряю.
Он похлопал по панели «Москвича». Историю машины он знал, Вовино приобретение в годы учёбы сложно было не заметить.
— Капитализм на колёсах, — хмыкнул Генка.
— А ты зачем в институт едешь?
— По работе нужно.
— Неужели преподавать решил? — ахнул Вова и тут же понял: уже всё закрыто там, какое преподавание…
— Ну-у… почти.
Вова посмотрел на него. Студенческий товарищ выглядел хорошо. Даже слишком для врача. Куртка импортная, одеколон дорогой, джинсы модные. И всё новое…
— Ты что, профессор? — спросил Вова с улыбкой.
— Пока нет, — приосанился Гена. — Но стремлюсь.
Голос ехидно заметил:
«Обрати внимание на часы».
Вова и правда посмотрел на них.
Гена поймал взгляд и усмехнулся.
— Нравятся?
— Нормальные.
— Я бы возразил — отличные. Японские.
— Откуда?
— Из Японии, — спокойно сказал Гена.
Машина тронулась по тихим улицам. Мокрый после зимы асфальт скрывал под лужами ямы. Вова пытался объезжать их, но колёса всё равно натыкались на рытвины, и подвеска отзывалась мерзким металлическим стуком, от которого у него всякий раз что-то сжималось внутри.
Вова молчал, объезжая ямы. Гена с интересом наблюдал за ним.
Потом сказал:
— Слушай. У меня к тебе предложение.
— Какое?
— Ты же всё равно вечерами таксуешь?
— Не постоянно. Раза три в неделю, в этом году только начинаю.
— Мне иногда нужно, чтобы кто-то подъехал, подождал… и потом, может,
