олимпийская чемпионка СССР!
Бовин приподнимается.
– Товарищи, посерьёзнее! Времени мало, не отвлекайтесь!
Ярвинен говорит по-фински, переводчик спрашивает:
– Это правда, что гимнаст Грант Шагинян имеет повреждение ноги?
Шагинян смущённо прячет глаза.
– Было дело… Ранило в сорок третьем году, на фронте. Думал, не то что гимнастикой, ходить не смогу. Инвалидом жизнь закончу…
Тренер перебивает гимнаста:
– Видали инвалида? Да у него соскок с коня – это же песня армянской зурны! Он же в Будапеште шесть золотых медалей взял на гимнастическом турнире. Сразу на четырёх снарядах! И здесь уже золото и серебро.
Шагинян улыбается.
– И ещё возьму. Завтра на брусьях…
Саволайнен фотографирует Шагиняна, Ромашкову, Саксонова. Ярвинен спрашивает:
– А всего – сколько фронтовиков в вашей команде?
Бовин пожимает плечами.
– Мы не вели подсчёт. Но, кажется, не меньше половины. Что вы хотите – всего одиннадцать лет прошло с сорок первого года…
Гимнастка Маша Гороховская поднимает руку, как в школе. Оглядывается на спортсменов.
– Можно я скажу, ребята? Многие из вас сражались на фронте, были ранены, контужены… Кто-то – как Ваня Удодов, как Витя Чукарин – чудом выжили в нацистских лагерях смерти. А кто-то работал в тылу, на заводе. Или, как я, пережили блокаду Ленинграда. В пустом холодном общежитии, когда нет сил подняться с постели… Но ты встаёшь, идёшь на крышу тушить зажигательные бомбы.
Саволайнен делает фотографии. Нестеров встречается с ним взглядом, сжимая в руке записку, в которой назначено время и место встречи. Когда все потянутся к выходу, Алексей найдёт случай сунуть записку Матиасу в карман.
– Знаете, что я думаю? Мы все фронтовики, – продолжает Маша, оглядывая ребят. – Вся страна, от мала до велика. Только война не сломила нас, а закалила. Сжала в тугие пружины. Мы узнали большое горе, но не перестали мечтать и дерзать. И мы будем бороться за то, чтобы жизнь наша была по-настоящему счастливой!
Спортсмены хлопают в ладоши – не по разнарядке, от души. Ярвинен смотрит на девушку.
– Я хотел спросить… Сборная ФРГ тоже впервые участвует в Олимпиаде. В Советском Союзе до сих пор испытывают ненависть к Германии? И к тем странам, которые воевали на стороне Гитлера?
Бовин с тревогой оглядывается на Серова, но тот молчит, молчат и спортсмены. Нестеров, сам не зная, почему вдруг вспомнил эти стихи, начинает негромко читать отрывок из Гейне:
– Ein neues Lied, ein besseres Lied, o Freunde, will ich euch dichten, – и сам переводит: – Новую песню, лучшую песню, друзья мои, я напишу для вас…
Гороховская подаётся вперёд, показывая на блокнот Хильды Брук.
– Запишите там себе… У советских людей нет ненависти к другим народам. Мы ненавидим только нацизм. Только нацизм!.. И мы никогда не позволим ему возродиться.
Глава 13. Ошибка маскировки
Зелёные лобстеры медлительно шевелят клешнями, словно монахи возносят молитвы морскому богу. Рядом аквариум с рыбой. Карпы и сазаны, перебирая плавниками, сквозь мутное стекло наблюдают за сухопутными чудовищами. Слышен стук ножей и вилок, на террасе играет оркестр.
Перед Мезенцевой на белоснежной скатерти бокал белого вина, соус, мисочка с лимонной водой для ополаскивания пальцев. Перед Шилле стакан виски со льдом.
– O! Manific! Великолепно… Я мечтала об этом два года, – Глафира с наслаждением разломила лобстера, наклонилась, чтобы высосать сок из клешни. – Мы здесь живём в нищете и убожестве, господин Крамп… В нищете и убожестве.
Шилле профессионал маскировки – в этот раз надел парик, золотые очочки с круглыми стёклами, приклеил пшеничные усы и, кажется, засунул за щеки вату, чтобы выглядеть полнее. Поэтому не ест, а только глотает виски.
– Много русских осталось в Хельсинки после войны?
Мезенцева до дна выпила бокал вина, сделала знак официанту «повторить».
– Хватает…
– Вы знаете всех?
Немец рассеянно оглядел помещение ресторана. Он задаёт вопросы как бы между прочим, но Глафиру не проведёшь.
– Я не рыба, господин Крамп, не подводите свой сачок. Кто конкретно вас интересует?
Шилле сделал глоток виски.
– Не вспомню имени, Марта или Магда… Дочь русской певички и немецкого физика. Она жила в Берлине перед началом войны… У нас было что-то вроде интрижки. Я слышал, она переехала в Хельсинки.
– Может, Мария? Её девичья фамилия Шваб. Жена репортёра из коммунистической газетёнки. У неё швейное ателье на Эспланаде. Я у них шила жакет… Ужасная обдираловка!
Шилле поморщился.
– Нет, ту звали Магда… Впрочем, забудьте. Нет смысла ворошить прошлое.
Кельнер в белой ливрее сачком вылавливал из аквариума рыбу. Крупный сазан повернулся в воде, ударил хвостом, но тут же был ловко закручен в сетку.
Мезенцева сладостно обсасывала хвост лобстера.
– Прекрасно! Жаль, что меня не видят старухи из «Русского дома». Они бы лопнули от зависти… Что скажете о деле, Крамп?
Он ответил после паузы:
– Что ж, я посмотрел материалы. Пожалуй, ваши сведения представляют некоторый интерес.
– Некоторый интерес! – передразнила Мезенцева. – Да это настоящее сокровище! А скоро я заполучу всю документацию. Средства связи, радары, передающие устройства.
Глафира подметила, как алчно блеснули его глаза за стёклами очков.
– Повторяю: мне нужно знать, как к вам попали эти сведения. Кто ваш связной?
– Хотите, чтобы я сдала вам курицу? Ну нет. Сначала купите золотые яйца.
– Вы получите свой гонорар, если выведете нас на всю цепочку от агента до курьера.
Мезенцева задумчиво отодвинула тарелку с остатками панциря.
– Зря вы отказались, лобстеры божественны. Что ж, в общем мне всё равно, как вы будете дальше разбираться с этой историей. Вы всё узнаете… Только деньги вперёд.
Шилле допил виски и щёлкнул пальцами, подзывая кельнера:
– Счёт!
– Но я собиралась взять десерт.
– Я не располагаю временем. Вы ставите передо мной нелёгкую задачу, но так и быть. Вам соберут деньги – часть наличными, часть в ювелирных изделиях, как вы просили. Встретимся в субботу в пять часов, у входа в парк Эспланада.
Принесли счёт, Шилле внимательно изучил бумагу и полез за портмоне. Мезенцева по-фински обратилась к парню в белой ливрее:
– Вызовите мне такси. Цветочная улица, дом девять. И включите сумму в счёт.
Официант вопросительно глянул на Шилле. Тот холодно кивнул.
* * *
В ателье тоже пили белое вино, загородив ширмой витрину, поставив бокалы и бутылку на раскроечный стол. Хильда и Мария сидели на диванчике, Саволайнен примостился на высоком табурете.
– Они все время говорили о войне, – недоумевала рыжеволосая Хильда. – Я понимаю, это было страшное время. Но почему русские не хотят поскорее все забыть?
– Если на твоих глазах убивают ребёнка, старую женщину, брата… Ты будешь это помнить всегда. Русские потеряли миллионы жизней.
Хильда хмурила тонкие брови.
– Значит,
