и розоватая, длинные ресницы обрамляли его зеленые, широко распахнутые глаза, а темные густые брови делали их грозными; лицо и подбородок за исключением усов у него были выбриты».
Тот же Казаку сообщает: «На самом деле существует единственный сохранившийся портрет Влада из коллекции замка Амбрас в австрийском Тироле. На нем Влад изображен в три четверти, на его длинных черных кудрявых волосах шапочка из красного бархата, по низу расшитая восемью рядами жемчужин. На лбу у него восьмиконечная золотая звезда, украшенная огромным прямоугольным рубином; она поддерживает султан, который украшен пятью равными огромными жемчужинами. Брови его изогнуты, серо-зеленые глаза широко раскрыты. Длинный с небольшой горбинкой нос, раздутые ноздри, длинные каштановые усы по ширине закрывают почти все его лицо. Нижняя губа выпячена совсем как у Габсбургов, четко очерченные границы подбородка с выдающимися челюстями. Такой орлиный нос, нависающий над красными губами, называли “клювом попугая на двух вишнях”. На Владе Дракуле красно-оранжевая рубашка, ярко-красная туника, застегивающаяся на две большие круглые пуговицы, украшенные красно-багровыми петлицами, завершает облик князя».
То есть словесное описание папского посланника полностью совпадает с этим портретом. И он действительно производит сильное впечатление. В облике Влада поражает даже не звериное. Звериное – это всегда нечто примитивное. Нет, человек на портрете никак не примитивен. Но человек ли он? Это лицо врезается в память. И с его обладателем никак не хочется повстречаться лично. Потому что в его облике есть нечто абсолютно бесчеловечное. Эти черты передают не жесткость, не злобность, а нечто именно по ту сторону человеческого. И скоро он продемонстрировал, что его реальные дела полностью соответствуют зловещему облику.
Повод проявить себя возник у Влада из-за сложной геополитической ситуации, в которой находилась Валахия. Придя к власти, Дракула присягнул молодому венгерскому королю Ладисласу Постуму. Но вот беда: Мехмед Завоеватель прислал к нему посольство с требованием дани уже через месяц после вокняжения.
Исследователи сообщают, что Влад информировал о ситуации своего сюзерена и просил хотя бы минимальной силовой поддержки от немецких городов Трансильвании. И ничего не получил. Другой вопрос, изменила бы она что-то или нет. Но факт остается фактом: не имея сил для противостояния притязаниям султана, Влад согласился платить ему дань, причем весьма внушительную – 10 000 золотых дукатов.
Больше того, он обязан был лично привозить ее в Константинополь, который теперь стал столицей не православной, а исламской империи, «целовать “порог блаженства”» в знак покорности и получать от Мехмеда санкцию на дальнейшее правление.
Венгры, конечно, не могли взирать на это безучастно. И уже в декабре 1456 года Ладислас, старший сын Яноша Хуньяди, написал жителям города Брашов, что Влад вышел из доверия и что он отправит «воеводу против вышеназванного воеводы Влада, чтобы он изгнал его из страны и правил вместо него». Претендент по имени Дан вскоре прибыл в Брашов. А еще один, сводный брат самого Дракулы – Влад Монах – в Сибиу.
Дракула в письме потребовал от жителей последнего города объяснений. Не получил их и начал действовать. В «Истории воеводы Дракулы», первом немецком рассказе о его похождениях, изданном в Вене в 1463 году, то есть еще при жизни «героя», читаем: «Сжег деревни и замки в Зибенбургене около Херманнштадта (Сибиу), обратил в пепел деревни и замки около Клостерхоза, Нойдорфа и Хольцменгена».
Затем он переключается на Брашов: «Он сжег Бекендорф в Бурзенланде: мужчин, женщин и детей – от мала до велика, а тех, кого он не сжег на месте, забрал с собой в Валахию, где каждого посадил на кол». Вот и первое упоминание об орудии казни, в честь которого он получит прозвище Цепеш.
Вадим Эрлихман, российский исследователь «дракулианской» тематики, так описывает его излюбленный вид казни: «Конечно, сажание на кол было самым впечатляющим способом казни, способным устрашить всех потенциальных врагов. Эта страшная кара давно вышла из употребления, но суть ее хорошо известна. Казнимого связывали и валили на землю, вставляя ему в задний проход длинный заостренный кол, смазанный маслом для лучшей проходимости. Потом кол поднимали и устанавливали вертикально, человек под тяжестью собственного веса насаживался на него все глубже и умирал мучительной смертью от разрыва внутренних органов. Вся операция была длительной и сложной – чтобы посадить на кол одного человека, требовалось семь восемь других людей и не менее получаса времени. К тому же, было очень мало «специалистов», способных ввести кол так, чтобы человек не умер сразу – это лишило бы смысла все усилия, поскольку главной целью колосажания всегда было устрашение. Впервые эта казнь зафиксирована еще в Древнем Египте и на протяжении веков практиковалась во многих странах Старого и Нового Света. Но в Валахии ее прежде не знали, поэтому произведенный ею эффект был особенно сильным.
У колосажания было несколько особенностей, которые делали его особенно страшным для жертв. Многие средневековые казни были чрезвычайно мучительными, но сажание на кол и среди них выделялось своей длительностью – с ним могло сравниться только распятие, которое в Европе не применялось из-за связи с крестными муками Христа. Страдания казнимого могли продолжаться несколько дней, причем они были не только физическими. Колосажание (как и распятие в древнем мире) считалось позорным, рабским видом казни, и человек знатный страдал вдвойне, когда оно применялось к нему. Страдал от унижения, от насмешек толпы, от публичного обнажения, которое тогда было совершенно недопустимым. Известно, что Дракула запрещал убирать трупы казненных в течение многих месяцев. Похоже, их и потом не хоронили – не только из страха, но и потому, что оставшееся на колах мало годилось для христианского погребения. По тогдашним поверьям, душа, не нашедшая покоя, была обречена вечно скитаться по земле. Такое дополнение прижизненных мук посмертными заставляло даже самых мужественных людей дрожать при мысли о том, что их могут посадить на кол».
В этом весьма познавательном рассказе делается акцент на «эффекте устрашения». Как бы намекается, что такова и была цель Дракулы – устрашить даже самых мужественных. Допустим. Но женщин с детьми зачем? Чтоб устрашить тем самым их мужчин? Простых крестьян? Какой они были для него угрозой? Тут явно какая-то другая цель.
Ведь он же любил пировать среди колов, на которых корчились в агонии несчастные. Это для удовольствия и ни для чего иного. Просто это не человеческое удовольствие. Но это и не зверство. Зверь не мучит жертву. Зверь просто беспощаден, но зверь не садист.
А здесь, обратите внимание, тех, кого не казнил на месте, забрал с собой в Валахию, чтоб там посадить на кол. При чем тут устрашение? Ужас
