хозяин если и не одобрял жизненный выбор своего внука полностью, то, как минимум, симпатизировал ему и уважал его решение. Что ж, хоть кто-то хоть что-то уважает в этом доме. Интересно, зачем всё же лорд Авертер приехал сюда — кроме деда не похоже, чтобы кто-то ещё его тут ждал. Для дяди и двоюродного брата он не более чем конкурент за главенство. Впрочем, есть ещё мать… Наверное, леди Кариса скучала по единственному сыну, которого не видела целых шесть лет.
Я полностью контролировала своё тело, наученная горьким опытом — не следовало давать Лавтуру понять, как далеко от него и от происходящего между нами бродят мои мысли, как бы ни был он зациклен на себе самом, такие вещи чувствовал хорошо. А вот над мыслями и направлением их движения я была почти не властна, и снова вспомнила свой злосчастный визит в спальню к Авертеру.
Лавтур прикусил мне плечо, и я послушно вскрикнула и сжала пальцами его волосы. Тут же воображение услужливо подкинуло совсем другую картинку — спящий Авертер, и мои же руки, добровольно и самовольно зарывающиеся в его волосы, совершенно иные на ощупь — более густые, волнистые, не такие длинные…
Я не хотела думать о нём, не хотела его представлять, но чем больше сознательно сопротивлялась этому — тем больше думала и представляла.
Если бы Авертер был со мной сейчас, наверное, всё было бы иначе.
Я вспомнила, как захотелось мне поцеловать его — и, так и не открывая глаз, нашла на ощупь губы своего сегодняшнего любовника. Это было не то, но воображение требовало хоть какой-то замены, пусть и неравнозначной, и я сдалась, позволила себе маленькое сумасшествие. Представила, как целую Авертера, а он не отталкивает меня, наоборот — притягивает ближе, жадно впивается в уже искусанные им же губы.
Лавтур моментально ощутил перемену — инициативу ни с ним, ни с другими я никогда не проявляла — и откликнулся со всем жаром. Он совершенно меня не чувствовал, двигался слишком резко, не в том темпе и не в том ритме, но я по-прежнему беззастенчиво представляла сына лорда Соделя, между ног стало горячо и влажно, и я почти не имитировала ускорившееся дыхание.
Чтобы сделать эту безумную иллюзию ещё более полной, мне хотелось назвать его по имени, пришлось закусить губу, чтобы сдержаться, но про себя я проговаривала, смакуя, каждый звук, неосознанно шире раздвинув ноги и подаваясь навстречу мужчине рядом. Не тому.
— Рими, Рими, Рими… — я безошибочно почувствовала, как близка его разрядка, тогда как до моей, может быть, самой первой в жизни, ещё не хватало совсем немного, но не решилась попросить его чуть замедлиться. Я всегда ощущала собственное тело не более чем инструментом, а инструменту было бы глупо требовать от музыканта погладить клавиши или чуть сильнее вдавить педаль. Горячая сперма потекла по внутренней стороне бёдер, а у меня на глаза навернулись невольные слёзы, о причине которых думать не хотелось. Проще было смахнуть их незаметно.
Ну, ты и дура, Римия.
Лорд Лавтур что-то бормотал, размазывая собственное семя по моим ногам — не знаю, почему, но ему это нравилось, а меня так едва ли не тошнило от этих его дурацких замашек. Сильнее, чем обычно, захотелось умыться, смыть с себя его пряный запах, завернуться с головой в одеяло. Ни о чём не думать, никого не видеть.
День рождения леди Асгаи! Через два дня! — внезапно меня чуть ли на месте не подбросило. После смерти лорда Соделя шумные праздники устраивались реже — то ли круг общения новых хозяев замка был куда уже, то ли им просто не хотелось возиться с организацией, но дни рождения всё же отмечались. Меня туда, конечно же, не звали, но дело было не в этом — на такое мероприятие жена лорда Ликора непременно позовёт единственного близкого родственника, своего старшего брата Мизерта, урожденного Лода, однако в результате ряда бедственных для его финансового положения событий, связанных с неуёмным пристрастием к азартным играм, официально вошедшего в род Бекхэймов.
Какой-то старый закон, будь он проклят, будь они все прокляты!
Я с трудом подавила дрожь — не дай Создатель, задремавший было Лавтур интерпретирует мою дрожь по-своему.
Может быть, лорд Мизерт в этот раз не приедет. Может быть, он тяжело заболел, с ним случился несчастный случай, может быть, он вообще умер — в конце концов, люди же иногда умирают по самым разным причинам!
Я не считала себя злым человеком, но у любого, даже у моего почти безграничного терпения есть предел. Однако внутри, я, конечно же, понимала, что окончательное избавление от лорда Мизерта почти так же маловероятно, как случайно отыскать в саду имения Бэкхеймов сундук с девятью сотнями тысяч золотых хорров.
Глава 12
Леди Асгая нравилась мне куда меньше, чем леди Кариса. Примерно одного и того же возраста — около сорока пяти лет — они были совершенно разными, пожалуй, настолько же разными, как и их мужья-братья, неудивительно, что несмотря на многие годы жизни в одном доме между ними не возникло даже подобия дружбы. Вдова лорда Соделя была тихой, мягкой, светловолосой женщиной с округлым лицом и взглядом, всегда опущенным в пол. Ни ревности, ни злорадства в отношении её я никогда не испытывала, пожалуй, только жалость и смутное чувство вины. Сын не показывался дома, муж откровенно говорил, что чувства к ней давно угасли, другие родственники не баловали её вниманием. Последние годы даже принимать пищу она предпочитала у себя, на злополучном четвёртом этаже, и я видела её очень редко, чаще всего — в небольшом закутке возле дома, своеобразной теплице, в которой леди Кариса выращивала дивной красоты орхидеи множества различных сортов. Они цвели даже сейчас, зимой, только в отличие от жаркого лета теплица была заботливо перетянута какой-то серой переливающейся гладкой тканью, вероятно, удерживающей тепло внутри.
Леди Асгая, жена лорда Ликора и мать Лавтура, была её полной противоположностью. Крикливая и шумная, она сразу же безоговорочно привлекала к себе всеобщее внимание, чего, в сущности, и добивалась. Надо полагать, в молодости её яркая красота была необычной и эксцентричной, и сейчас в глубине души леди безумно скучала по тем временам. Худощавая и черноволосая, с острыми чертами лица, леди Асгая отказывалась признавать собственный возраст, одевалась вызывающе и броско, тщательно закрашивала первую седину, до безумия обожала единственного сына и — ненавидела меня. Впрочем, её можно было понять. Может быть, поведение мужа она ещё как-то и
