Или ты, Хокинс…
— Теперь уже все равно, кто разболтал, — сказал доктор.
Я заметил, что ни он, ни капитан не поверили мистеру Трелони, несмотря на все его оправдания. Я тоже тогда не поверил, потому что он действительно был великий болтун. А теперь я думаю, что тогда он говорил правду и что команде было известно и без нас, где находится остров.
— Я, джентльмены, не знаю, у кого из вас хранится эта карта, — продолжал капитан. — И я настаиваю, чтобы она хранилась в тайне и от меня и от мистера Эрроу. В противном случае я подаю прошение об уходе.
— Понимаю, — сказал доктор. — Во-первых, вы хотите прекратить лишние разговоры. Во-вторых, вы хотите устроить крепость в кормовой части судна, собрать в нее слуг моего друга и передать им все оружие и порох, которые имеются на борту. Другими словами, вы опасаетесь бунта.
— Сэр, — сказал капитан Смоллетт, — я не обижаюсь, но не хочу, чтобы вы приписывали мне слова, которых я не говорил. Нельзя оправдать капитана, решившего выйти в море, если у него есть основания опасаться бунта. Я уверен, что мистер Эрроу — честный человек. Многие матросы — тоже честные люди. Быть может, все они честные люди. Но я отвечаю за безопасность корабля и за жизнь каждого человека на борту. Я вижу, что многое делается не так, как следует. Прошу вас принять меры предосторожности или отпустить меня. Вот и все.
— Капитан Смоллетт, — начал доктор, улыбаясь, — вы слыхали басню о горе, которая родила мышь? Простите меня, но вы напоминаете мне эту басню. Готов поклясться моим париком, что, когда вы явились сюда, вы хотели потребовать у нас много больше.
— Вы очень догадливы, доктор, — сказал капитан. — Явившись сюда, я хотел потребовать расчета, ибо у меня не было ни малейшей надежды, что мистер Трелони согласится выслушать хоть одно мое слово.
— И не стал бы слушать! — крикнул сквайр. — Если бы не Ливси, я бы сразу послал вас ко всем чертям. Но как бы то ни было, я выслушал вас и сделаю все, что вы требуете. Однако мнение мое о вас изменилось к худшему.
— Это как вам угодно, сэр, — сказал капитан. — Потом вы поймете, что я исполнил свой долг.
И он удалился.
— Трелони, — сказал доктор, — против своего ожидания я убедился, что вы пригласили на корабль двух честных людей: капитана Смоллетта и Джона Сильвера.
— Насчет Сильвера я с вами согласен, — воскликнул сквайр, — а поведение этого несносного враля я считаю недостойным мужчины, недостойным моряка и, во всяком случае, недостойным англичанина!
— Ладно, — сказал доктор, — увидим.
Когда мы вышли на палубу, матросы уже начали перетаскивать оружие и порох. «Йо-хо-хо!» — пели они во время работы. Капитан и мистер Эрроу распоряжались.
Мне очень понравилось, как нас разместили по-новому. Всю шхуну переоборудовали. В кормовой части трюма устроили шесть кают, которые соединялись дощатым проходом по левому борту с камбузом[25] и баком[26]. Сначала их предназначали для капитана, мистера Эрроу, Хантера, Джойса, доктора и сквайра. Но теперь две из них отдали Редруту и мне, а мистер Эрроу и капитан устроились на палубе, в сходном тамбуре[27], который был так расширен с обеих сторон, что мог сойти за кормовую рубку[28]. Он, конечно, был тесноват, но все же в нем поместилось два гамака. Даже штурман, казалось, был доволен таким размещением. Возможно, он тоже не доверял команде. Впрочем, это только мое предположение, потому что, как вы скоро увидите, он недолго находился на шхуне.
Мы усердно работали, перетаскивая порох и устраивая наши каюты, когда наконец с берега явились к шлюпке последние матросы и вместе с ними Долговязый Джон.
Повар взобрался на судно с ловкостью обезьяны и, как только заметил, чем мы заняты, крикнул:
— Эй, приятели, что же вы делаете?
— Переносим бочки с порохом, Джон, — ответил один из матросов.
— Да ведь этак, черт побери, мы прозеваем утренний отлив! — закричал Долговязый.
— Они исполняют мое приказание! — оборвал его капитан. — А вы, милейший, ступайте в камбуз, чтобы матросы могли поужинать вовремя.
— Слушаю, сэр, — ответил повар. И, прикоснувшись рукой ко лбу, нырнул в камбуз.
— Вот это славный человек, капитан, — сказал доктор.
— Весьма возможно, сэр, — ответил капитан Смоллетт. — Осторожней, осторожней, ребята!
И он побежал к матросам. Матросы волокли бочку с порохом. Вдруг он заметил, что я стою и смотрю на вертлюжную пушку[29], которая была установлена в средней части корабля, — медную девятифунтовку.
— Эй, юнга! — крикнул он. — Прочь отсюда! Ступай к коку, он даст тебе работу.
И, убегая в камбуз, я слышал, как он громко сказал доктору:
— Я не потерплю, чтобы на судне были любимчики!
Уверяю вас, в эту минуту я совершенно согласился со сквайром, что капитан — невыносимый человек, и возненавидел его.
Глава X
Плавание
Суматоха продолжалась всю ночь. Мы перетаскивали вещи с места на место. Шлюпка то и дело доставляла с берега друзей сквайра, вроде мистера Блендли, которые явились пожелать ему счастливого плавания и благополучного возвращения домой. Никогда раньше в «Адмирале Бенбоу» мне не приходилось работать так много.
Я уже устал как собака, когда перед самым рассветом боцман заиграл на дудке и команда принялась поднимать якорь.
Впрочем, если бы даже я устал вдвое больше, я и то не ушел бы с палубы. Все было ново и увлекательно для меня: и отрывистые команды, и резкий звук свистка, и люди, суетливо работающие при тусклом свете корабельных фонарей.
— Эй, Окорок, затяни-ка песню! — крикнул один из матросов.
— Старую! — крикнул другой.
— Ладно, ребята, — отвечал Долговязый Джон, стоявший тут же на палубе, с костылем под мышкой.
И запел песню, которая была так хорошо мне известна:
Пятнадцать человек на сундук мертвеца…
Вся команда подхватила хором:
Йо-хо-хо, и бутылка рому!
При последнем «хо» матросы дружно нажали на вымбовки шпиля.
Как ни захвачен я был происходящим, мне вмиг припомнился наш старый «Адмирал Бенбоу», почудилось, будто голос покойного Бонса внезапно присоединился к матросскому хору.
