Между тем Кэйко прошла к себе в комнату на негнущихся, одеревеневших ногах и рухнула на татами. Она знала: ничего не изменится, ей всего лишь удалось отсрочить исполнение приговора. Ей было совершенно ясно, что станет делать господин: велит привести в замок Акиру.
Акира осторожно прикоснулся к крошечной, круглой, прозрачной капле росы на травинке, а после долго смотрел на растекавшуюся по пальцам воду: она была холодной, а стала горячей, имела форму и вмиг потеряла ее.
И все-таки она осталась тем, чем была, – водой. Ничто на свете не меняется по-настоящему, все всегда сохраняет свою сокровенную суть. Он и поныне свято верил в богов, что живут, незримые и великие, везде и повсюду, но его основная вера в главного, единственно зримого бога – Нагасаву – пошатнулась, и с этим невыносимо было мириться и жить. И все же Акира оставался самураем и хотел сохранить для себя то, что принадлежало ему по праву рождения, – самурайскую честь, возможность служить за приличное жалованье уважаемому и знатному человеку.
Подняв голову, юноша посмотрел на вершины гор – приют облаков, вечных странников в небесной пустыне. Меньше всего на свете ему хотелось скитаться по миру, гонимым судьбою, как скитаются по небу они, призрачно свободные, разметаемые порывами непредсказуемо капризного ветра!
Заслышав посторонний звук, Акира перевел взгляд пониже, увидел небольшой отряд самураев, направлявшийся прямо к его дому, и сразу все понял. Кэйко, наверное, уже мертва!
Кэйко! Золотисто-прозрачная, как сосновая смола, глубина глаз, увенчанная тяжелым узлом волос изящная головка, брызги красок на одеянии из парчи и шелка! Молодой человек стиснул зубы. Что делать? Он мог вступить в бой с самураями Нагасавы, своими теперь, вероятно, уже бывшими соратниками, и наверняка убил бы одного или двух и – был бы убит сам. Бесславная, но и не позорная гибель и – возможное соединение с Кэйко, пусть там, за гранью сущего, но все же…
А если отправиться к Нагасаве, сознаться во всем и попросить позволения убить себя? Почему-то Акира был уверен в том, что господин позволит ему искупить вину, равно как был убежден в смерти Кэйко.
Пока он размышлял, воины Нагасавы подошли совсем близко. Акира стоял, не собираясь ни сражаться, ни убегать. Он принял решение. В конце концов он и вправду виновен: суд Нагасавы равен суду его собственной совести.
Юноше передали приказ немедленно явиться в замок, и он согласно кивнул. Его ни к чему не принуждали, не отобрали оружие, но Акира чувствовал всей кожей, каждым нервом пронизывающее воздух напряжение: за ним наблюдали – пристально, внимательно, неотступно. И вряд ли позволили бы сделать хоть одно подозрительное движение!
Он пошел за ними, не оглянувшись на дом: вслед шумели знакомые с детства сосны, и он посылал им мысленный привет. С Отомо-сан Акира прощаться не стал.
Застывшие в вечном созерцании деревья, помнившие еще те времена, когда на земле жили боги, были свидетелями и не таких трагедий, а для Отомо-сан потеря единственного сына обернется жестоким ударом!
Когда они вошли в замок, Нагасава знаком приказал своим воинам удалиться, и самураи, «поклонившись, вышли. Акира остался наедине с господином. При нем уже не было мечей – с этого момента оружием могли служить лишь храбрость, решимость и твердость.
Нагасава был в темно-зеленом, с почти неразличимым узором кимоно; лицо господина напоминало отполированный временем холодный камень.
– Я хочу призвать тебя к ответу за преступление, которое ты совершил. Можешь ли ты дать слово, что никогда не трогал ее даже пальцем?! – С этими словами Нагасава показал куда-то в глубь комнаты.
Внезапно мелькнула дрожащая, тонкая, нежная тень, и из-за ширмы появилась… Кэйко, живая и невредимая!
Сделав шаг вперед, Акира склонился перед Нагасавой. Но перед этим бросил взгляд на девушку – один-единственный, пронзительный и светлый взгляд…
– Я… – Его голос дрогнул. – Я виновен, господин, я вверяю судьбу в ваши руки и смиренно прошу вас…
Нагасава не дал ему закончить – сильнейший удар ногой в лицо заставил молодого человека упасть назад. В следующую секунду Акира вскочил на ноги – его взор пылал гневом, а руки искали оружие, которого не было.
Между тем Нагасава шагнул к Кэйко.
– Полагаю, его слово значит больше, чем лживая клятва женщины! – тяжело дыша, произнес он.
Девушка оцепенела от страха. Ее губы шевельнулись:
– Сжальтесь, господин…
– Что?! – взревел Нагасава и занес меч.
Тут ее руки взметнулись, точно крылья, а голос, как по волшебству, обрел уверенность.
– Сжальтесь, господин, во имя ребенка, вашего ребенка, которого я ношу в своей утробе. Я не смела признаться… Этот человек взял меня силой в тот вечер. Я была совершенно беспомощна, в ванне, и никто не мог прийти ко мне на помощь…
Акира замер. Даже оскорбление, нанесенное Нага-савой, меркло перед ее словами!
Но Кэйко не дрогнула:
– Да! Вы можете не верить, но ваш сын…
– Мой?!
– Ваш, господин! Я поняла это еще давно, просто не смела признаться. Еще до того случая…
Акира вспомнил крутую тропинку, подвесной мост, порывы ветра, Кэйко верхом на коне – полную жизни, вызывающе смелую. Если б она знала, ни за что не пустилась бы в это путешествие! Итак, этот ребенок мог быть его, а мог – Нагасавы, но это было… совершенно неважно сейчас! Акира решил, что нужно говорить. Скажи он что-то другое, Нагасава тотчас убьет Кэйко вместе с еще не рожденным младенцем.
– Что ты можешь сказать?! – резко спросил его Нагасава.
– Да, господин. Так все и было. Она сопротивлялась, а я принудил ее. – Он сделал паузу. – Это столь же верно, как то, что мой настоящий отец – ваш бывший управляющий Ясуми, которого вы казнили, как и всех моих родственников. Я прошу об одном: позвольте мне умереть с честью – в знак того, что, быть может, вы все-таки не напрасно подарили мне жизнь. Дайте мне возможность хотя бы отчасти искупить свою вину!
Нагасава невольно содрогнулся.
– Что ж, – сказал он, – когда передо мною вставал выбор, убить или даровать жизнь, чаще всего я выбирал последнее. Но сегодня я искренне желаю убить. И твоя смерть не будет ни почетной, ни быстрой, ни легкой, я растяну ее во времени настолько, насколько это возможно. Проверим, будет ли крепким тело, если гнила душа, причем душа не одного человека – всего рода!
…Акира очнулся после очередного и, к счастью, короткого приступа забытья возле холодной и мокрой стены, очнулся, чтобы продолжить сражение с мраком и смертью.
Он находился в прикрытой деревянным – щитом глубокой яме с холодной, зловонной, мутной водой. Она доходила ему до груди, и единственное, что он мог делать, – это двигаться, пока хватит сил, в небольшом пространстве или стоять, прислонившись спиною к стене. Сверху через щель пробивался тонкий луч света, и на воде плясали маслянистые блики.
