…Акира очнулся после очередного и, к счастью, короткого приступа забытья возле холодной и мокрой стены, очнулся, чтобы продолжить сражение с мраком и смертью.
Он находился в прикрытой деревянным – щитом глубокой яме с холодной, зловонной, мутной водой. Она доходила ему до груди, и единственное, что он мог делать, – это двигаться, пока хватит сил, в небольшом пространстве или стоять, прислонившись спиною к стене. Сверху через щель пробивался тонкий луч света, и на воде плясали маслянистые блики.
«Зачем бороться? – порою спрашивал себя Акира. – Ведь слуги Нагасавы наверняка придут лишь тогда, когда я уже буду мертв, придут затем, чтобы вытащить труп из ямы». Но потом он начинал думать о том, что все-таки не должен сдаваться – хотя бы для того, чтобы окончательно не потерять самого себя.
Молодой человек не знал, что к Нагасаве был вызван Кикути, который со всегдашней нагловатой невозмутимостью заверил господина, будто они с Акирой вместе несли караул у комнаты Кэйко в Киото и Акира не входил к девушке. Не знал, что к воротам замка приходила Отомо-сан с мольбой пощадить сына и ее вышвырнули вон. Что Кэйко до сих пор жива и сидит в своей комнате, сжавшись от страха – страха, заменившего ей совесть. И наконец, он не знал о том, что к Нагасаве неожиданно явилась Тиэко-сан, глубоко потрясенная признаниями сына Ясуми, подтвердившего лживые слова своей возлюбленной только затем, чтобы попытаться ее спасти…
С неба лился скудный мутный свет, облекавший вещи в прозрачную оболочку, подчеркивающий их замершую тайную суть, казалось способную совершенно по-разному проявиться темной ночью и в солнечном сиянии дня.
Меч Нагасавы, воплощение воли воина, то, что призвано искоренять зло, покоился на специальной подставке. Тиэко покосилась на него, и он почудился ей живым существом, ожидающим своего часа.
– Что тебе? – спросил Нагасава.
– Позвольте сказать, господин! Я никогда не была достойна вас, я не была ни покорной и даже верной – не во всем, не всегда. Но – ни о чем не просила.
Нагасава смотрел настороженно и с удивлением.
– О чем же ты хочешь просить теперь?
– Я хочу попросить за того юношу, – тяжело произнесла женщина. – Эта змея оболгала его, а он подтвердил ее слова. Я видела – она соблазняла его, завлекала, и он не устоял. Он заслуживает смерти, но не такой позорной и жестокой.
– Самурай, способный произнести ложную клятву, – слизняк, а не воин, – медленно проговорил Нагасава, – и достоин худшей, а не лучшей участи. Ты должна это понимать. Ему ничто не поможет: его дух уже мертв.
– Он ли один повинен в этом, мой господин? – осторожно сказала Тиэко-сан.
– А кто же еще? Не я привел его к позору, напротив, я дал ему возможность стать иным человеком, чем был его отец, но он не воспользовался ею. То, что происходит с ним сейчас, – завершение пути, на который он вступил сам. Я учил его жить по законам долга и чести – ты должна это знать! У него не оказалось сил для такой жизни!
– Не всякая сила доступна пониманию, мой господин, и мужество тоже бывает разным, – еле слышно произнесла Тиэко-сан. – И нам также далеко не всегда известно, сколько сил порою требуется, чтобы поступать вопреки усвоенным с детства законам.
Нагасава молчал. Как трудно искренне возненавидеть то, что прежде любил, возненавидеть не разумом, а именно сердцем! Он вспоминал, какое ему доставляло удовольствие наблюдать, как маленький кулачок сжимает рукоять меча, и подсаживать легонькое тельце в седло!
– Хорошо, – сказал Нагасава, – у меня есть способ узнать правду.
– А что вы сделаете с девушкой? – рискнула спросить Тиэко-сан.
– Убью, – коротко произнес Нагасава.
«Не убьешь, – подумала женщина, – * – если б ты мог и хотел ее убить, то сделал бы это сразу».
Спустя двое суток Акиру извлекли из ямы и бросили на камни посреди двора. Он попытался встать, но Нагасава не позволил; поставив ногу на грудь молодого человека, он заглянул ему в лицо. Глаза Акиры были широко раскрыты и смотрели в огромные, пустые небеса. Было тихо, лишь царственно шумели деревья да где-то там, в вышине, гудел ветер, – казалось, в бездонных глубинах неба бушует величавая буря.
– Если ты скажешь, как все было на самом деле, я позволю тебе умереть той смертью, какую ты сам выберешь. И тебя похоронят, как воина. Если нет – обратно в яму, и твой труп будет отдан на растерзание птицам, ветру, дождям, – сурово произнес Нагасава.
– Я не отказываюсь от своих слов.
Нагасава медленно снял ногу с груди юноши и коротко приказал:
– В яму! – Потом прибавил: – Ты слизняк, а не воин. После он велел позвать Тиэко-сан.
– Я сделал то, чего ты хотела? Она поклонилась:
– Да, господин. Вы сделали то, чего хотела я и чего хотели вы сами. А он сделал то, что хотел он.
Тиэко-сан прошла в свою комнату и, обессиленная, присела отдохнуть. Потом достала кинжал, который ей, как самурайской девушке, подарили на совершеннолетие, и долго любовалась им. Затем она надела свое лучшее, парадное кимоно и вынула принадлежности для письма. Руки плохо владели кистью – слишком давно ей не приходилось писать. Но женщина не спешила и в конце концов вывела на бумаге: «Чтобы понять сосну, надо стать сосной, чтобы проследить путь реки, надо быть рекой. Чтобы сделаться собой, мне необходимо умереть».
Закончив писать, Тиэко слегка откинула голову назад, закрыла глаза и с силой вонзила кинжал в горло.
Рано утром, еще до того, как стало известно о смерти Тиэко-сан, Нагасаве доложили, что помещенный в яму узник мертв. Нагасава приказал вытащить тело, но слуги, обшарив дно ямы, с изумлением обнаружили, что пленник исчез. Опросили охрану, всех, кого только можно было опросить, организовали поиски по всей округе – тщетно…
После смерти и похорон Тиэко-сан среди женской прислуги замка царила испуганная тишина. Служанки не знали, кого теперь слушаться, и без лишнего шума выполняли привычные обязанности. В начале десятого дня в кухню вошла Кэйко. Женщины перестали перешептываться и уставились на нее. И когда она негромким, но решительным и властным голосом принялась отдавать приказания, не посмели возразить. Все сразу почувствовали, что она обрела новую силу. Теперь это была не игрушка в чужих руках, не самовлюбленная кукла, а хозяйка своей жизни. Единственная женщина князя.
ГЛАВА 6
В пути я занемог.
И все бежит, кружит мой сон
По выжженным полям.
Мацуо Басе[15]
Прошло немало времени, прежде чем Акира окончательно пришел в себя. Он чувствовал холод, сырость, его все еще преследовало зловоние ямы. Открыв глаза, молодой человек увидел, что находится в маленькой тесной хижине, кое-как построенной из тонких палок и покрытой сосновыми ветками. Шел дождь; мягко, почти невесомо шурша, капли стекали вниз, проникая сквозь неплотную крышу.
