госпожа сидела на кане, поджав под себя ноги, и рукодельничала. Она спросила:
– Значит, если все так, как ты говоришь, этот ребенок и правда родной моему брату?
Кормилица чуть присела.
– Ох, вторая госпожа, я все услышала верно! Когда второй господин ругался с вашим братом, то сказал: еще раз явишься к ребенку, обратно возвратишься вместе с ним. Вторая госпожа, вы уж сами рассудите: если девочка вашему брату неродная, как можно с ней куда-то «возвратиться»?
Вторая госпожа замерла над стежком и глубоко призадумалась. Кормилица заговорила снова:
– Или другой случай: Шан-лаобань сказал, что ребенок этот косит, если выбелить ей переносицу, она сможет исполнять амплуа чоу[23]. А затем добавил, что, когда девочка вырастет, придется ей, как и отцу, носить очки. Вторая госпожа, ну когда это второй господин носил очки? Только у вашего брата они есть!
Второй госпоже слова Шан Сижуя пришлись не по нраву:
– Ну и остер же на язык этот актер!
Чэн Мэйсинь отчаянно замигала второй госпоже, толкнула легонько, чтобы та поумерила гнев, и спросила у кормилицы:
– А как ладят между собой второй господин с этим актером?
Кормилица ответила:
– Кажется, очень даже ладят.
Чэн Мэйсинь бросила взгляд на вторую госпожу, та склонила голову над шитьем, храня молчание. Кормилице Чэн Мэйсинь не поверила:
– И ни разу эти двое не бранились, не подрались?
Тут кормилица резко оживилась:
– Отчего же, было такое! Шан-лаобань как-то раз накурился, а второй господин как узнал, так, вернувшись домой, устроил тому страшный скандал. Заперли двери в комнату и давай драться. Второй господин полночи на него бранился, все вверх дном перевернул: бах-бабах, сплошь треск да стук – и так без остановки.
Едва услышав это, вторая госпожа заволновалась:
– Драка была? Повредил он что себе?
Кормилица горько усмехнулась:
– Так двери ведь закрыли, откуда мне знать? Как бы там ни было, а на следующее утро оба выходят друг за дружкой из комнаты – лица умытые, причесаны гладенько – один впереди шагает, другой за ним. Как ушли они, мамушка Чжао зашла в комнату прибраться, я и заглянула внутрь одним глазком. А там, ох, и сказать-то страшно, такая прекрасная спальня была, но теперь мебель вся переломана, повсюду осколки от зеркала для грима разбросаны. Подушка в изножье валяется, на ней дырка огромная, а из нее по всей спальне гусиные перья разлетаются, точно рис из мешка высыпали. Только ступишь в спальню, а они уже чуть ли не до потолка взмывают.
Чэн Мэйсинь хлопнула в ладоши и радостно засмеялась:
– Невестка, ты только погляди! А я что тебе говорила? Ну что за компашка подобралась! Разве можно ожидать от них чего-то хорошего? – И продолжила расспросы: – Ну а потом что было?
На лице няньки отразилось смущение, очень уж ей не хотелось разочаровывать публику, но…
– А потом они вернулись глубоко за полночь, по ним и не скажешь, что дрались накануне. Смеялись, шутили, с ребенком позабавились, поужинали. У второго господина с Шан Сижуем каждые три-пять дней так – сперва ссорятся, затем мирятся.
Улыбка Чэн Мэйсинь чуть подзавяла, она похлопала вторую госпожу по руке:
– Всего несколько месяцев прошло, а уже руки распускают. Это хороший знак, мало-помалу осточертеют друг другу.
Вторая госпожа проговорила с ледяной усмешкой:
– Мы с ним больше десяти лет женаты, и никогда я не видела, чтобы он так давал волю нраву. Только бы до смертоубийства не дошло.
Живя подле командующего Цао, Чэн Мэйсинь много чего успела повидать, проливали на ее глазах и кровь. Сердце ее успело зачерстветь, она усмехнулась криво:
– А хоть бы и дошло, все проще будет! Сделать яму за городом да прикопать, делов-то! Чего я решительно не понимаю, так это с почему вдруг второй брат столь крепко задружился с Шан Сижуем, в театр полюбил ходить? Еще и сам на сцену выйдет да запоет с ним на два голоса под хуцинь!
Вторая госпожа молчала. Чэн Мэйсинь задала кормилице еще кучу ничего не значащих вопросов, но той пора уже было идти. Вторая госпожа перекусила нитку и развернула детские одежки розового шелка: кофточку со штанишками. Еще она приготовила два красных набрюшника, пару красных тканевых башмачков и несколько игрушек. Все это она завернула в платок и приказала кормилице забрать с собой.
Чэн Мэйсинь вздохнула, качая головой:
– Поистине одним небесам известно, с какой сердечной теплотой ты относишься к этому ребенку.
Вторая госпожа сказала:
– Как бы там ни было, это ребенок из нашей семьи, а вот то, что она там, вне дома, в руках этих двоих, – на это и правда воля небес. – При этих словах на глазах ее выступили слезы, смахнув их носовым платком, она крепко-накрепко затянула узел на котомке с детскими вещами.
Той ночью, когда все уже легли спать, незадолго до рассвета затрезвонил телефон – Чэн Мэйсинь, эта неугомонная, вновь объявилась, чтобы сообщить что-то пренеприятное. Чэн Фэнтай, ответив на звонок, встревожился, умылся, оделся в спешке и присел на край кровати. Он склонился к уху Шан Сижуя и тихонько проговорил:
– Шан-лаобань, сестра просит меня срочно явиться к ней, дело безотлагательное.
Шан Сижуй так и не проснулся, даже глаз не открыл. Только что он увидел сон, в том сне он выступал на сцене, но выступал уже долго и без особого успеха – разве это возможно? Тайком он бросил взгляд в зал и обнаружил, что зрители сидят с выпученными глазами, лица их окаменели, они уставились на его макушку. Оказалось, что подаренная Сюэ Чжичэном бабочка с перламутровым сиянием вдруг ожила, сидя у него на макушке, она расправила крылышки и взлетела к лампам. Он тут же принялся прыгать по сцене – вверх-вниз, совсем как обезьянка, собирающая персики, но бабочка порхала так высоко, что дотянуться до нее никак не получалось. И тут он проснулся.
Чэн Фэнтай погладил его по голове и ушел. Шан Сижуй услышал, как Чэн Фэнтай захлопнул за собой ворота, чуть погодя до его ушей донесся рев заводящегося мотора, а затем вновь наступила тишина. Шан Сижуй приоткрыл один глаз и перевернулся на другой бок.
Той ночью никто в Бэйпине не спал крепким, сладким сном. Когда небо уже тронул рассвет, на юго-западе города вдруг разом загремели артиллерийские орудия – рвануло громче, чем могла бы взорваться при пожаре лавка с фейерверками. Шан Сижуй вскочил с кровати и с опаской выглянул в окно. Громко плакала Фэнъи, и кормилица с ней на руках, а еще в придачу мамушка Чжао и Сяо Лай, не заботясь о приличиях,
