Читаем без скачивания Обольщение. Гнев Диониса - Евдокия Нагродская

Я не испытал никогда твоего поцелуя, но не все ли равно?

Мечта моя, дорогая мечта…»

Я послала открытку во Флоренцию: «Прощайте, забудьте».

Не надо более писем. Я сожгла их и веточку кипариса. Сознаюсь в глупой сентиментальности – я подобрала ее тогда, изломанную его рукой.

Я хотела сжечь и альбом моих набросков с него, но не могла… Я завернула его в бумагу, завязала веревкой и спрятала на дно моего сундука.

Думать я больше не буду, это кончено. Я оторвала от себя все это – такое красивое, изящное.

Кто смеет сказать, что я не люблю Илью?! Теперь я вся его – и телом и душой! Если я осквернила душу, то тело мое чисто! Я даже никогда не поцеловала того, кого любила! А мужчине только это и надо.

Надо садиться за работу, у меня не все еще готово.

Тоска, страшная, давящая тоска, но это пройдет.

Семейный портрет почти готов и очень удачен.

Марья Васильевна у окна за работой. Женя и Андрей в глубине за роялем. Катя в дверях террасы. Она очень эффектна. Я ей польстила, чтобы подразнить ее.

Илья рядом с матерью, с газетой в руках. Я писала его по памяти, но оказалось, что его фигура не потребовала даже переделки, слегка пришлось кое-где подмазать.

Портрет Сидоренко – тушью – тоже почти готов, и это один из моих удачных портретов, но последнее время он бывает реже, мне все не удается закончить его…

Портреты доктора с женой и их ребятишек менее удачны, но они сами в восторге…

Головка Жени с распущенными волосами, выглядывающая из букета азалий, так очаровательна, но она ее не получит в подарок, это будет украшением моей мастерской в Петербурге.

Сегодня я в таком спокойном и хорошем настроении, что сдаюсь на просьбы Андрея и Жени устроить выставку всего, что я написала или нарисовала в С.

Они тащут в беседку все. Чуть не чистые холсты со случайным мазком краски. Развешивают по стенам, ставят на стульях и даже на скамейках перед беседкой. Мы все торжественно приглашены на «открытие» выставки.

Однако! За эти два с половиной месяца я очень много сделала.

Илья удивляется и называет меня молодцом. Докторша приходит в умиление от вихрастой головы собственного супруга.

– Вот ни один фотограф не уловил в лице Игнаши воинственного выражения, – говорит она, – а Татьяна Александровна как настоящая художница сразу его схватила.

Докторшу ужасно смущают этюды обнаженных женских тел.

– Неужели, Татьяна Александровна, – наивно спрашивает она, – вы и мужчин рисовали голых?

– Случалось, Анна Петровна. В академии даже полагалось писать с натурщиков.

– Совсем голых?

– Совсем.

– Ах, как вы могли! Я бы упала в обморок! – восклицает она с ужасом.

Катя все молчит, потом вдруг обращается ко мне:

– Вы, Тата, увековечили всех нас, даже Михако и Кинтошку. Меня удивляет, как вы не заметили такого интересного лица, как у Старка.

– Да, Татьяна Александровна, это вы действительно проворонили! – восклицает Андрей.

– У меня есть в альбоме где-то набросок с него, – равнодушно говорю я.

– Если бы я была художником, я бы с него картину написала, – замечает Катя.

– Если желаете, я могу вам подарить набросок, если найду, – улыбаюсь я.

– Да, вы уж поищите и подарите мне. Я вставлю в рамку и повешу у себя над столом, – отвечает спокойно Катя.

– Нет, подарите мне! – восклицает Андрей. – На что Кате? А мне он друг!

– Я вам нарисую другой.

– Мне нарисуете так, чтобы глаза хорошенько видны были! У него глаза – во! – и Андрей показывает два кулака.

– У него симпатичная рожица, – замечает Женя.

– А у тебя несимпатичная рожища! – объявляет Андрей.

Женя собирается что-то возразить, но Марья Васильевна энергично требует прекращения диспута.

Сегодня Женя поймала Сидоренко на набережной и по моей просьбе привела к нам, чтобы я могла закончить его портрет.

А он немного осунулся. Неужели его чувство ко мне так серьезно? Жаль, если это правда, я вовсе этого не хотела. Может быть, он меня любит искренне, но мне почему-то кажется, что его любовь – вроде любви кучера, дающего подзатыльник своей возлюбленной.

– Виктор Петрович, – говорит Женя, – а вы знаете, что я еду с Татой и Ильей в Петербург?

– Слыхал, слыхал, Женя Львовна, и сам не знаю, как я тут без вас буду. Скука! В Питере много людей с усами! Все мои надежды пропадают. Но вы не плачьте, я возьму отпуск и приеду к вам.

– Только в январе, а то Тата на октябрь и ноябрь едет в Рим.

– Я в этом году не поеду в Рим, я отправлюсь куда-нибудь на север, в Норвегию например.

– Зимой в Норвегию! – удивляется Илья. – Что ты снега не видала? Снег можно видеть в Лигове и в Коломягах! Или, может быть, снег в Норвегии теплый?

– Это для тебя нет разницы, – говорю я запальчиво, – а для меня есть.

– Ты выстави на весенней выставке два одинаковых пейзажа: снег норвежский и снег парголовский, а критики твои и поклонники начнут ссориться, где какой, и поклонники, увидишь, найдут удивительно тонко схваченную разницу. Только смотри не спутай надписи.

Я вспыхиваю, бросаю злой взгляд на Илью, но через минуту мне делается стыдно.

А Сидоренко вдруг расцветает.

«Не делай, голубчик, своих заключений, – думаю я. – У меня просто скверный характер».

Завтра мы уезжаем.

Вчера до двух часов ночи уговаривали Марью Васильевну ехать с нами. Она не согласилась под предлогом, что не стоит на один год переводить Андрея в другую гимназию, но это неправда. Она знает, что Катя не поедет, и остается с ней.

Женя то плачет и целует мать, то скачет от восторга. Как я завидую ей! Столько для нее неизведанных наслаждений! Хорошая музыка, театры, даже магазины и улицы.

Я с помощью Ильи без особенного труда отвоевала ее. Катя после разговора с братом словно опустилась, потеряла энергию, сдалась – не мне, а неизбежным обстоятельствам.

Ей будет скучно без меня. Жизнь ее такая серенькая, а ненависть ко мне была вроде страсти. Теперь и этот клочок жизни уйдет от нее. Бедная Катя!

– Я приеду на будущий год в университет к вам, – жмет мне руку Андрей. Он ходит то за мной, то за Женей и вздыхает, должно быть, он уже всплакнул втихомолку.

Мои планы составлены: я приеду в Петербург, введу Женю в наше немудрое хозяйство, устрою ее в консерваторию, поручу вниманию нескольких добрых знакомых и поеду за границу. Думаю поехать в Шотландию: я ее совсем не знаю.

В Рим мне ехать просто необходимо. Меня настоятельно зовет туда моя неоконченная картина – я каждый год провожу там месяц, два. Мой учитель, знаменитый Скарлатти, друзья и знакомые пишут мне письма, зовут… Но я не хочу ехать.

Я «ему» написала «забудьте», неужели он будет искать свидания со мной? Вряд ли. Но… береженого Бог бережет.

Опять я на пароходе.

Вчера получила перед отъездом письмо от Скарлат-ти. Он настоятельно зовет меня в Рим. Скарлатти справляет свой юбилей и хочет непременно видеть свою милую ученицу.

Илья читает это письмо и говорит:

– Странно, Танюша, что ты не едешь! Это огорчит старика.

Это огорчит Скарлатти, а еще больше огорчает меня: моя картина почти наполовину готова, задержка за главной фигурой Диониса, для которой мой друг Вербер нашел какого-то разносчика, о чем сообщил мне недавно, а все-таки я не хочу ехать… Впрочем, отчего ж не ехать? Ведь «то» совершенно порвано и «ему» незачем приезжать в Рим.

– Посмотрю, – отвечаю я.

– Ты, Танюша, просто капризничаешь, – замечает Илья, – у тебя после болезни нервы расхлябались. Сама все время говорила о своей картине, даже во время болезни бредила ею, а теперь почему-то не хочешь.

– А теперь не хочется, – упрямлюсь я. – Не приставай ко мне, точно ты меня гонишь. Если тебе нужно, чтобы я уехала, так я уеду, – прибавляю я, готовая расплакаться.

– Ты сама, наверное, сознаешь, что говоришь глупости, Таня. Ты капризничаешь, как маленький ребенок.

– Да, – сержусь я, – ты так всегда смотришь на меня! По-твоему у меня все одни капризы. До моей души, до моих нервов тебе никакого дела нет! – Слезы текут из моих глаз. Я поспешно встаю и ухожу в каюту.

Сидоренко стоит недалеко, он едет провожать нас до Г. Он слышал наш разговор и полон надежд. Как вы ошибаетесь, наблюдательный Виктор Петрович!

Мне стыдно, мне ужасно стыдно за эту сцену с Ильей. Я лежу в каюте. Он входит осторожно, думая, что я уснула, и что-то ищет на столе.

– Илюша, – я протягиваю ему руку, – прости меня, родной.

Он берет мою руку и крепко целует.

– Я не сержусь, Таня.

– Присядь сюда. – Я подвигаюсь, давая ему место на койке.

Он садится, я беру его руку, прикладываю к своей щеке и говорю:

– Не надо, Илюша, дразнить меня.

– Бог с тобой, Таня, что ты выдумываешь? Тебе ведь нельзя перечить, – смеется он. – Все тебя балуют: и судьба, и критика, знакомые, поклонники, вот мы и стали такими избалованными, что сладу нет!

– Все балуют меня – это правда, кроме тебя, Илья.