Читаем без скачивания Тайные страницы истории - Василий Ставицкий

Этот список завершает разведывательное бюро Министерства внутренних дел британского колониального правительства Индии — ведущей спецслужбы Лондона, работавшей на Ближнем и, особенно, на Среднем Востоке.

В мае 1920 года в Лондон прибыла советская торговая делегация. С первых дней ее работы она стала объектом наблюдения британских спецслужб. Реальные результаты вскоре получила деятельность лишь одной из них — «Правительственной школы мифов и кодов», благодаря главе ее «русской секции» Фетерляйну, одному из виднейших криптоаналитиков в дореволюционной России, эмигрировавшему на Запад. В короткий срок ему удалось «расколоть» все шифры и коды, применявшиеся советской торговой делегацией при связи с Москвой, а также с Копенгагеном, где в то время находился заместитель наркома иностранных дел Литвинов.

15 сентября 1921 года британский представитель в Москве Ходжеси передал ноту протеста Керзона советскому наркоминделу Чичерину. Нота не была подписана, чтобы не было впечатления о каком-то официальном признании правительства РСФСР как объекта международного права. В ноте содержались обвинения советской стороны в нарушении взятых на себя обязательств в соглашении от 16 марта 1921 года — отказа от «враждебной пропаганды» вне границ РСФСР. Центральное место в перечне доказательств занимали «сведения», проданные Орловым. Рассекреченные сегодня архивные документы Коминтерна дают полное право утверждать, что все эти «данные» являются от начала до конца вымышленными. Вместе с тем нельзя не отметить, что Коминтерн действительно проводил нелегальные операции в самых различных странах, включая Великобританию и ее колонии.

Керзон все же недооценил своего противника. В Москве сразу же заметили, что англичане сумели «расколоть» шифры, которые применялись Наркоминделом. Кроме того, в английских газетах появились выдержки из советских телеграмм, хотя и не раскрывался способ их получения. Почти немедленно последовали меры по введению новых шифров и кодов, которые британские специалисты, по крайней мере в течение некоторого времени, не могли раскрыть.

В общем «акция Керзона» не достигла ожидаемых результатов. Британское Министерство иностранных дел было вынуждено косвенно признать, что опубликованные материалы являются фальшивкой. Прервать процесс нормализации советско-британских отношений ее противникам не удалось.

Нота Керзона 1921 года оказалась не последней попыткой использовать поддельные документы против большевистской Москвы. В следующей, более масштабной и серьезной по последствиям, акции того же рода вновь фигурирует Орлов и его контора в Берлине. Прежняя грубая «работа» не понизила его «рейтинг» у потенциальных и реальных покупателей. Особенно высоко он ценился во 2-м отделе польского генштаба как крупная фигура в тайной деятельности русских эмигрантов-монархистов. Его считали убежденным германофилом, что не мешало и сохранению им ведущей роли в секретной службе известного франкофила, Великого князя Николая Николаевича. 19 января 1922 года польскому военному атташе в Белграде Михальскому была направлена секретная ориентировка, в которой давалась оценка Орлову:

«Германофильские организации, резиденции которых размещаются главным образом в Берлине, остаются под руководством Владимира Григорьевича Орлова, одного из выдающихся российских офицеров разведки, имеющего в разных центрах Европы своих агентов. До сего времени Орлов для целей борьбы с большевиками получает существенные субсидии как от англичан и французов, так и немцев, которых информирует о ситуации на Востоке… Орлов, правая рука комиссара Вейсмана из Берлинского комиссариата по наблюдению за общественным порядком… инспирирует фабрикации своими офицерами документов, содержащих долю правды. Позиция Орлова в отношении польских дел негативная. Он думает, что борьба между поляками и большевиками может пойти на пользу как русских, так и немецких монархистов и поэтому в своих документах старается провоцировать состояние напряженности между Польшей и Советской Россией».

К письму была приложена схема размещения резидентур, подчиненных якобы Орлову, составлявших обширную сеть, покрывавшую чуть ли не всю Европу. Агентура 2-го отдела польского генштаба установила их наличие в Осло, Стокгольме, Копенгагене, Хельсинки, Риге, Варшаве, Львове, Бухаресте, Милане, Базеле, Мюнхене, Загребе, Париже, Праге, Будапеште, Таллине, Вильно. Далее Орлов будто бы имел в Стамбуле пункт переправы агентуры в Одессу, Новороссийск, Батум. Германские спецслужбы, однако, оценивали Орлова более сдержанно, поскольку были осведомлены о положении «внутри» русских монархических организаций лучше поляков. Ведь Берлин был резиденцией политического центра русских эмигрантов-монархистов—«Высшего Монархического Совета», а его глава Марков, бывший депутат Государственной Думы и лидер «черной сотни», являлся германским секретным агентом. А один из его ближайших помощников, в старой России чиновник высокого ранга, Тальберг еще в 1918 году поддерживал тайные контакты с германским послом в Москве графом Мирбахом.

О «конторе Орлова» к 1922 году была прекрасно осведомлена ведущая французская спецслужба — 2-е Бюро генерального штаба. Французские разведчики, как и их германские коллеги, относились к Орлову весьма сдержанно по различным причинам. Во-первых, они подозревали, что он является советским «двойником», причем ссылались на имеющиеся сведения о его работе в Петроградской ЧК в 1918 году, где он будто бы являлся чуть ли не главным источником информации ее главы—Урицкого о «белом подполье», многих участников которого он выдал чекистам. Было известно и о его сотрудничестве с германским разведчиком в Петрограде после Брестского мира Баргельсом. Прибыв в Берлин, Орлов, по французским данным, «создал шпионскую организацию, представлявшую разведку Врангеля». Ее финансовую базу пополняли субсидии от проживавших во Франции русских аристократов-эмигрантов Юсупова, известного по участию в убийстве Распутина, и Сумарокова-Эльстона. Во 2-м бюро Орлова считали человеком беспринципным, элементарно нечестным.

Керзону не удалось взорвать советско-британское торговое соглашение, и после некоторой стагнации к концу 1923 года отношения между СССР и Великобританией, как казалось, сблизились. На выборах в палату общин в декабре консерваторы утратили большинство. Новый кабинет возглавил лидер лейбористов Макдональд, который публично заявил о намерении установить «свободные экономические и дипломатические отношения с Россией». И 1 февраля Великобритания признала СССР «де-юре». Казалось, что сторонам удалось достичь соглашения—подписать так называемый «общий договор» и новый торговый, заменивший заключенное в 1921 году торговое соглашение. Предстоял окончательный юридический акт—ратификация договоров. Но достичь этого в Лондоне оказалось не так-то просто. Консерваторы, опиравшиеся на влиятельные круги, обвиняли Макдональда в «мягкотелости», капитуляции перед большевиками. Консерваторы имели немало сторонников и в Министерстве иностранных дел «Форин Оффисе». Всем им нужен был предлог, чтобы сорвать ратификацию договора с Москвой, поскольку глава правительства уже колебался под натиском справа. Он опасался за исход предстоящих парламентских выборов, в ходе которых обвинения в нетвердости, недостаточной защите интересов Британии, уступчивости коммунистам могли привести к поражению лейбористов.

В Лондоне прекрасно понимали, что английские коммунисты, представлявшие секцию Коммунистического Интернационала, поддерживали стратегическую линию борьбы за мировую революцию. В резолюции XII съезда РКП(б), принятой по докладу председателя Исполкома Коминтерна Зиновьева, ясно говорилось: «Съезд заявляет Коминтерну, что его русская секция считает своей первейшей обязанностью более чем когда-либо помогать братским партиям в борьбе за коммунизм под испытанным руководством «Интернационала». Аналогичные по смыслу заявления коммунистических лидеров широко воспроизводились средствами массовой информации в Англии. Поэтому тем, кто хотел бы сорвать ратификацию договоров между Москвой и Лондоном, не надо было больших «доказательств» двойной игры московских большевиков, с одной стороны, выступающих за мирное, взаимовыгодное сотрудничество с Великобританией, а с другой — тайно содействующих британским коммунистам в подготовке насильственной революции. И это не показалось бы обывателю чем-то невероятным.

В мае 1924 года в «Форин Оффис» из Министерства внутренних дел поступило письмо, якобы направленное в адрес ЦК компартии Великобритании из Москвы за подписью Зиновьева.

Письмо представляло собой инструкцию ЦК компартии Великобритании по организации демонстраций в связи с 1 Мая. Массовые выступления должны были «помочь в успешной работе» советской делегации в Лондоне, что стало бы «большим шагом вперед на пути развертывания революционного движения в Великобритании». В случае перерыва в переговорах партия должна была организовать выступления рабочих с целью оказать давление на правительство. Из письма следовало, что на организацию всей работы Коминтерном ассигнованы финансовые средства (правда, не указывалось, в каком размере), хранителем которых был назначен один из членов советской делегации. Через некоторое время в Министерство иностранных дел поступило из МВД второе «письмо Коминтерна». Оно было датировано мартом 1924 года. В нем английские товарищи информировались, что во время пребывания советской делегации на переговорах в Лондоне Томский уполномочен на ведение дел с британскими коммунистами. В письме также содержалось предложение использовать факт визита представителей Советского правительства в Англию для «революционизирования британского рабочего класса». Несмотря на заверения шефа «Специального отдела» Скотланд-Ярда сэра Чайлда и разведки Министерства иностранных дел в подлинности писем, Макдональд воздержался от представления протеста Москве. Быть может, он, опытный политический деятель, все-таки сомневался в том, что Москва пойдет на риск срыва переговоров, в положительном исходе которых была явно заинтересована. С другой стороны, он вряд ли готов был признать свою «ошибку», «близорукость», неспособность разгадать «коварные замыслы большевиков», поскольку многие британские политики и представители деловых кругов считали крайне выгодным расширение торговых отношений с СССР, видя перспективу утраты огромного «русского рынка», на который энергично внедряются уже Германия и другие страны Запада.