- Что?! - взревел Горимысл. - Опять про свою веру речи завел? Последний раз от тебя слышу. Меня и господин Алмазов упреждал: начнет Лаврюшка агитировать, докладай немедленно. На спрос пойдешь. Твое счастье, зловред, что обращенных нету, - да и кто за таким дураком пойдет?! Но хоть про одного узнаю, орудовать тебе тупым крюком на очистке.
Угроза подействовала. Хвостов не противился больше, присутствию Илья при проверке. За то потом, когда Донкович написал заключение, выводы и рекомендации, на отрез отказался подписывать. Документ он обозвал грязной, провокационной клеветой на организацию медицинской помощи во вверенной ему слободе. И опять, как оказалось, зарвался.
- Не тебе вверенной - господину Алмазову, - поправил Иосафат Петрович, что-то быстро строча в листочек.
Хвостов заткнулся. Но так ничего и не подписал. Горимысл с Иосафатом переглянулись, сочувственно покивали Илье и спрятали, исписанный мелким подчерком папир, под скатерть, покрывавшую стол заседаний.
Однажды Илье высыпали в горсть пригоршню монет: медяки, да одна бледная, похожая на рыбью чешуйку серебрушка. Жалованье, - пояснил Иосафат Петрович. Илья с чисто нумизматическим интересом перебрал денежки. Куда их девать, было решительно не понятно. В слободе, конечно, существовал торг. Но что там покупать? Грубую деревянную мебелишку? Старую одежду с чужого плеча? Продукты? Илья спрятал деньги подальше. На сегодняшний день у него и так был необходимый минимум.
Выдававшаяся два раза в день, казенная каша почти ни чем не отличалась от больничной, разве была чуть сытнее. В ней больше попадалось вкусных сереньких кусочков. Илья уже не морщился как в первый раз, когда узнал что сие не мясо, а щупальца все той же монстрицы, добытые во время очистных. Вся слобода ими питалась. Какова же тогда сама монстрица? Илье она представлялась гигантским осьминогом, точнее - многоногом, у которого отсеченное щупальце, - как тут говорили, - отрастало чуть ни на глазах.
Сама тварь обитала у решетки, запиравшей единственный выход за стену. Река, - с ума сойти! - как и везде впадала в море. Для чего нужны стена и решетка? - спросил Илья.
- Это что бы твари, которы больше Сторожихи, не заползли в город и не пожрали людей.
Со слов Иосафата, заплыть в реку и пролезть по отвесной стене парапета для морских гадов труда не составляло. Откуда знает? Знает! Но чувствовалось, говорит с чужих слов. Мелких деталей, которые так оживляют рассказ очевидца, ему как раз и не доставало. Монстры и монстры. Воображение Ильи, разумеется, дорисовало, недостающие крылья, ноги и хвосты, но разум осадил: может, и чудищ-то никаких нет. А есть страшилка, чтобы за стену не лазили.
Решетка периодически забивалась илом. Уровень воды в реке начинал подниматься, и тогда с обеих сторон, из Алмазовки и Игнатовки, на очистку ячеек выставлялось две команды. Воду выше по реке перекрывали, вернее, отводили в систему каналов и искусственных озер.
Когда обнажалось дно, людей спускали на платформах к самой решетке, и они, длинными отточенными по загибу крюками, выворачивали комья ила. Тут и вступала со своей партией монстрица, она же Сторожиха, она же Большая Дура. Ей совсем не обязательно было плавать. Она и ползала неплохо. Опираясь частью щупальцев на дно, тварь просовывала остальные в ячейки решетки и ловила присосками людей.
Отбивались, конечно, до определенного момента. Тут важно было очистить решетку как можно быстрее. Как только работа была выполнена, платформы с людьми отводили от решетки, и на нее подавался чудовищной силы разряд. Откуда?! - допытывался Илья. Да кто его знает, - без всякого интереса отозвался Иосафат. Горимысл, отмолчался. Вообще быстро ушел.
Отсеченные у Сторожихи, щупальца потом ела вся слобода. И не одна.
С очистных возвращалась, едва ли, половина людей. Из отрядов - никто. Однако болталась же на веревке рубаха из мягкого папира в первый день его проявления.
Илье иногда казалось - все сон. Когда страшный, когда скучный, когда даже занимательный: бесконечные перепирательства Хвостова со своими оппонентами и со всем миром… а рядом пустоглазые, пустолицые снулые. И никому ни до кого нет дела. Не велись беседы, в смысле отвлеченных разговоров. Общение сводилось к обсуждению последних новостей, качеству еды, редким сделкам. Сегодня есть, завтра - нет. Город без роду, без племени, без истории, без корней, без будущего.
И сон без конца, который, возможно и есть смерть.
За что? А ни за что. Так повернулось. Ни кто, ни Тот что Сверху, ни тот что снизу, - если исходить из банальной теологической леммы, - участия в его судьбе не принимали. Так повернулось, - сказал Мураш. Ему легче. Там была простая как мычание жизнь. Здесь - то же самое. И все это на долго. На очень долго. Может быть, навсегда. Своей смертью тут почти не помирают. При известной доле везения, можно прожить века, - кто те века считал? - можно, наверное, и тысячелетия.
Существовал еще путь: самому оборвать эту бесконечную, серую нить, прекратить жить. Но Илья знал, он этого не сделает.
Доктор Донкович не был в быту набожным человеком. Не умом, подсознанием или чем -то еще, определяя для себя наличие Высшей Силы. Она не требовала внешней атрибутики. Просто была. Конкретизировать, докапываться до истоков, до генезиса, да просто праздно рассуждать о Ней он не любил. Имелись так же определеннее законы существования не развития, а именно существования человеческой цивилизации. Слово заповеди Илья тоже не любил. Привнесены ли они Вышними Силами или выверены выстраданы человечеством после тысячелетий уничтожения себе подобных, для него значения не имело. Он принимал Их. Не без оговорок конечно. В жизни вообще нет ничего абсолютного. Просто и понятно любому: не убий, не укради… не наложи на себя рук. Ибо - каждому отмеряно по силам его, и каждый обязан испить свою чашу до дна. Да и просто любопытно, что будет дальше.
В какой-то момент Илья заметил, что его вопросы начали раздражать даже устойчивого как мостовой бык Горимысла. Ответы кстати следовали не всегда. Он продолжал копаться в приходных книгах и донимать окружающих. Хвостов уже не раз и не два тыкал в Илью хрящеватым пальцем, призывая соратников, изгнать из рядов провокатора.
А потом наступила полоса некоего безвременья. Илья теперь много спал. Иногда он пропускал раздачу еды; когда призывали на заседание трибунала, боролся с сонливостью, вяло и неохотно исправляя свои обязанности. Еще с полдня потом в нем присутствовала некоторая бодрость. Наступала ночь, за ней тусклый день, и его опять клонило в сон, все становилось безразлично.
В одно из таких коротких пробуждений от жизни-сна, Илья заметил, что сильно опустился. И без того длинные черные волосы отрасли ниже плеч. Ногти теперь он обрезал редко и неровно. Одежда потихоньку ветшала. Он пытался ее стирать, но без привычного порошка и мыла получалось плохо. Рубашка посерела. Куртку он одевал редко, только в прохладные влажные, полные морских запахов вечера. Но выходить в такое время на улицу не считалось разумным. Крюковка - бандитской остров - конечно, были далеко, за рекой за заставами, элемент оттуда набегал редко, но и в тихой, демократической Алмазовке находились охотники до чужого добра. Пойманные с поличным, они, как правило, шли на очистку. До смертоубийства доходило редко. А по голове настучать, или там, сломать ребра… по местным меркам сия травма была не зело тяжкой. День два тлежисси и ступай себе, жив, дальше.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
