К желтому зданию позади теннисного корта, к ужасному шуму и вони мяса и экскрементов, напоминающим бойню или сцену из ада. К ежечасно прибывающим носилкам, на которых лежат по трое или четверо убитых и раненых. К изуродованным и разорванным трупам молодых людей, небрежно сваленных в соседнем флигеле. К мечущимся раненым и крикам умирающих. К ампутированным конечностям, со стуком падающим в металлические поддоны. К бесконечному скрежету стали, словно на лесопилке или мастерской, вгрызающейся в кость. К полу, мокрому и скользкому от пролитой крови, к нескончаемой жаре, глухим раскатам и сотрясениям артиллерийских разрывов и к тучам черных мух, которые облепляют все вокруг без разбора и остановки, лезущим в глаза, уши, рты и открытые раны. К ужасающей грязи, к стонам и мольбам, к крови, дерьму и бесконечной боли.
Самнер работает все утро, зондируя, отпиливая и зашивая, пока у него не начинается головокружение от хлороформа, а к горлу не подкатывает тошнота от ощущения, что он угодил на кровавую скотобойню. Обстановка вокруг гораздо хуже той, что он когда-либо мог вообразить себе в самых отвратительных кошмарах. Мужчин, которых всего несколько часов тому он видел весело смеющимися и балагурящими на кряже, теперь привозят к нему по частям. Он должен исполнять свой долг, говорит он себе, и потому обязан работать со всем усердием. Это все, что он может сделать сейчас, поскольку большее – уже не в силах человеческих. Подобно ему, другие младшие хирурги – Уилки и О’Доуд – уже взмокли от пота и работают по локоть в крови. Стоит только завершиться одной хирургической операции, как начинается другая. Прайс, санитар, проверяет носилки в момент прибытия, оттаскивает в сторону тех, кто уже скончался, а раненых распределяет в порядке живой очереди. Корбин, главный хирург и начальник медицинской службы, решает, какие конечности следует ампутировать немедленно, а какие можно еще сохранить. Он служил в составе Колдстримского гвардейского полка под Инкерманом с винтовкой в одной руке и скальпелем в другой, когда за десять часов погибли две тысячи солдат. На усах у него повисли брызги крови. Чтобы отбить омерзительный запах, он жует корневища маранты[34]. Это все ерунда, говорит он остальным; это еще не самое страшное. Они режут, пилят и зондируют, ища мушкетные пули. Они потеют и ругаются на чем свет стоит, а еще их постоянно подташнивает из-за жары. Раненые все время требуют воды, но ее не хватает, чтобы утолить их жажду, непристойную и омерзительную, их требования становятся невыносимыми, но Самнеру приходится выслушивать их, потому что он должен продолжать делать свое дело, насколько у него достанет сил. У него нет времени на гнев, отвращение или страх, как нет ни времени, ни сил отвлекаться на что-либо еще, кроме работы.
Ближе к вечеру, часам к трем или четырем пополудни, сражение начинает стихать и поток раненых сначала уменьшается, а потом и прекращается вовсе. Поговаривают, что британские войска наткнулись на огромные винные склады неподалеку от Лахорских ворот и упились до бесчувствия. Но, какой бы ни была причина, наступление останавливается, и впервые за много часов у Корбина и его помощников появляется возможность оторваться от работы и перевести дух. Им привозят корзины с едой и бутыли с водой, а некоторых раненых переводят в полковые госпитали на кряже. Самнер, смыв с себя кровь и пообедав тарелкой холодного мяса с хлебом, ложится на походную койку и засыпает. Его будят сердитые возгласы. В дверях полевого госпиталя появляется мужчина в тюрбане с раненым ребенком на руках; он просит помощи, а О’Доуд и Уилки яростно отказывают ему в этом.
– Уведите его отсюда, – говорит Уилки, – пока я не всадил в него пулю.
О’Доуд подхватывает стоящую в углу комнаты саблю и делает вид, будто собирается вынуть ее из ножен. Но мужчина не трогается с места. К ним подходит Корбин и приказывает О’Доуду успокоиться. Быстро осмотрев ребенка, он качает головой.
– Ранение слишком серьезное, – говорит он. – Раздроблена кость. Он долго не проживет.
– Но вы можете отрезать ее, – настаивает мужчина.
– Вам нужен одноногий сын? – спрашивает Уилки.
Мужчина не отвечает, и Корбин вновь качает головой.
– Мы ничем не можем вам помочь, – говорит он. – Здесь госпиталь, и мы лечим только солдат.
– Британских солдат, – уточняет Уилки.
Но мужчина не выказывает ни малейшего намерения уйти. Из раздробленной ноги мальчика сочится кровь и капает на свежевымытый пол. Над их головами по-прежнему с жужжанием кружатся тучи мух, а время от времени то один раненый солдат, то другой стонут или зовут на помощь.
– Но вы же ничем не заняты, – говорит мужчина, оглядываясь по сторонам. – Сейчас у вас есть время.
– Мы ничем не можем вам помочь, – повторяет Корбин. – Вы должны уйти.
– Я – не сипай, – заявляет мужчина. – Меня зовут Хамид. Я – слуга. Я работаю на Фарука, ростовщика.
– Почему же вы до сих пор остаетесь в городе? Почему не бежали вместе со всеми еще до начала штурма?
– Я обязан защитить дом своего господина и то, что в нем находится.
О’Доуд качает головой и смеется.
– Он бессовестный лжец, – говорит младший хирург. – Любой, кто остался в городе, – предатель по определению и заслуживает того, чтобы его повесили.
– Что там с ребенком? – спрашивает Самнер.
Остальные оборачиваются и смотрят на него.
– Мальчик – это потери, неизбежные на войне, – отвечает Корбин. – И мы вовсе не обязаны оказывать помощь отпрыскам наших врагов.
– Я – не ваш враг, – возражает мужчина.
– Это вы так говорите.
Мужчина с надеждой оборачивается к Самнеру. Тот вновь садится на койке и раскуривает трубку. Детская кровь продолжает монотонно капать на пол.
– Я могу показать вам, где спрятаны сокровища, – говорит мужчина. – Если вы поможете мне сейчас, то я покажу вам, где они зарыты.
– Какие еще сокровища? – интересуется Уилки. – И сколько их?
– Два раза по сто тысяч рупий, – отвечает мужчина. – Золото и драгоценные камни. Вот, взгляните сами.
Он осторожно укладывает ребенка на разборный стол на козлах, вынимает из-за пазухи туники небольшой мешочек козлиной кожи и протягивает его Корбину, который принимает и развязывает его. Высыпав монеты на ладонь, он несколько мгновений рассматривает их, задумчиво трогает пальцем и передает Уилки.
– Там еще много таких, – говорит мужчина. – Очень много.
– И где же зарыто это сокровище? – спрашивает Корбин. – Далеко отсюда?
– Нет, не далеко. Очень близко. Я могу показать, где именно.
Уилки передает монеты О’Доуду, а тот, в свою очередь, передает их Самнеру. Монеты теплые и гладкие на ощупь. Кромки у них не обработаны, а поверхность украшает элегантный росчерк арабской вязи.
