Чуть позже нестерпимо захотелось стать кондуктором. Я ставила стулья в два ряда, как в автобусе, цепляла на шею сумку (вместо длинного ремня — привязанная к ручке сумки веревка). На палец — рулон самостоятельно сделанных билетов. И, покачиваясь между рядами, развязно повелевала: «Обилечиваемся, граждане! Проходим, не задерживаем посадочку!» Кокетничала с пассажирами и, проезжая ухабы, с трудом удерживала равновесие.
Став постарше, я надевала мамино платье, туфли на высоких каблуках, делала себе огромные груди из скомканной газеты и начинала играть в училку. Как-то так само собой получалось, что из доброй учительницы я очень скоро становилась злой. Сначала своих учеников (кукол) хвалила и ставила им пятерки, но такое образцовое поведение учеников и учителя мне быстро надоедало, и я меняла тактику. Появлялся какой-нибудь двоечник, на котором можно было отыграться.
В игре все очевиднее проступала жизненная правда: я покрикивала, цепляясь к любой мелочи, была строга, ставила колы, унижала, кричала, швыряя журнал на стол. Потом за нерадивого ученика вступался весь класс, и начиналась просто базарная перепалка. Мы кричали друг на друга, я вызывала родителей. С ними тоже разговор был короткий. Навалившись шуршащей бумажной грудью на стол, я начинала с душеспасительной беседы, но очень скоро входила в раж и в запале грозилась выгнать к чертовой матери родителей из кабинета, а их маленьких чудовищ — из школы. Преображаясь на минуту из училки в чьего-то отца, я выплевывала в ее адрес страшные ругательства, и та, трепеща, затихала. Снова становясь учительницей и засунув в рот карандаш, изображавший сигарету, я нервно и глубоко затягивалась и притворно рыдала от незаслуженных оскорблений.
Наигравшись вдоволь, устав как собака, я еле волокла ноги. Переодевалась, собирала несчастных разбросанных кукол и, измученная правдой жизни, садилась за уроки.
Мопассан
Я зашла к Маринке, потому что увидела у нее в палисаднике халабуду. Халабуда — это такой домик, сделанный из тряпок, которые вешались на веревки и крепились прищепками. Как только приходило тепло, у детей начиналось строительство халабуд. Туда затаскивались куклы, подушки, одеяла, еда всякая, и целый день шла взрослая самостоятельная жизнь. Кто-то был мамой, кто-то папой, кто-то дочкой.
Маринке было уже двенадцать лет. «Залезай», — пригласила она. У нее было уютненько, правда, кукол не было. Лежал матрас на продавленной раскладушке, прикрытый старым гобеленом с оленями, стояла отпитая бутылка лимонада «Дюшес», маленькая пачка с кукурузными хлопьями, а сверху, на виноградной лозе, висело небольшое зеркало. «Что делаешь?» — спросила я. «Читаю», — как-то нараспев ответила Маринка. «Что читаешь?» Маринка полезла под раскладушку и вытащила книгу. «Рассказы. Ги де Мопассан».
— В библиотеке взяла?
— Дура! Это взрослая книга. Мне квартирантка дала, она у матери стащила. Тебе такие читать рано. Ты еще маленькая.
— А ты большая?
— Большая! У меня грудь растет, а у тебя нет!
— Врешь. Покажи!
— Да на! — Маринка резво распахнула халат, и я ахнула.
На меня нагло смотрели две настоящие сисечки! Маленькие, но настоящие!
— Можешь потрогать, — предложила Маринка.
Я ткнула пальцем.
— Не так! Смотри, как надо. — И она стала сжимать и мять свои груди, соединять локти и наклоняться, чтоб они казались больше, оттягивать их за соски.
Я обалдела от того, как Маринка быстро научилась с ними обращаться, и даже зауважала ее.
— Это я делаю, чтоб быстрее росли, — облизывая пот с верхней губы, пояснила Маринка, — только, гад, больно, — кряхтела она. И успокоила меня: — Ты потом тоже намастыришься. У меня еще волосы растут. Я их в зеркало разглядываю, — с гордостью добавила подруга.
Тут хлопнула калитка и Маринка запахнулась. Во двор вошел ее брат, недавно вышедший из тюрьмы. Я заторопилась домой.
— Постой! Никому не говори, поняла?! Скажешь — пожалеешь!
— Клянусь! — сказала я и честно посмотрела Маринке в глаза.
Я бежала домой и с завистью думала: везет же людям!
Открывая нашу дверь, я закричала с порога:
— Нанка, иди сюда! Я тебе сейчас такое расскажу!..
«Горный»
В те времена, когда телевизоров почти ни у кого не было, кино в Городок привозили на машине и показывали на белом полотне. Это у нас называлось «Кино на простынке». На приезжавшего киномеханика смотрели как на бога. Городошные тащили стулья, табуретки, и прямо у окна нашего дома начиналось кино. Иногда пленка рвалась, тогда зрители возмущенно требовали сдать «кинщика на мыло». Пока пленку чинили, народ разминал ноги и курил — в «зале» курить не полагалось. После фильма механик, он же шофер, выслушивал пожелания к следующему показу и уезжал, оставив надежду на свидание через неделю.
Когда я и Нанка уже самостоятельно передвигались по городу (а это произошло очень рано), мы бежали в центр в кинотеатр «Пионер» и в сотый раз смотрели «Морозко». В первом ряду обычно сидели близнецы-дауны, брат с сестрой. Они комментировали каждый поворот сюжета и были для нас неотъемлемой частью просмотра. Приходя в зал, мы первым делом проверяли, на месте ли близнецы. Если да, сегодняшний просмотр будет удачным; если нет, в душе поселялась какая-то непонятная тревога. При их появлении кто-то обязательно срывался с места и провожал брата с сестрой на «законные» бесплатные места.
Песню из фильма «Неуловимые мстители» мы, дети, знали наизусть и хором подхватывали ее. А в моменты особенно напряженные многие возбужденно вскакивали, вступая в диалог с персонажами, и дальше смотрели фильм стоя. Уходя, выбирали себе роли:
— Чур, я Данька!
— А я зато цыган!
— А я буду Лютый.
— Ты дурак? Ты должен быть Валеркой! Ты чего, белым хочешь стать, гнида?
— Хочу! Сам гнида!
Могла возникнуть и драка, а мы, девочки, стояли в стороне, с любопытством поглядывая на героев наших будущих романов.
Однажды мы с Нанкой пошли в кинотеатр «Украина» на фильм «По следу тигра» про югославских партизан. После окончания его Нанка стала так рыдать и убиваться по погибшему главному герою, что мне пришлось ей объяснять: актеры остаются в живых и даже получают за роли деньги. На улице нас обступили взрослые, выясняя причину нашего горя, и мне пришлось соврать, что у нас умер папа. Назвать истинную причину было стыдно (Нанка была ведь уже здоровая дылда двенадцати лет). А что умер папа — ведь правда.
«Горный» — летний кинотеатр на Мосту (так называлось место, где раньше был средневековый мост). В Крыму рано темнеет и сразу ложится ночная прохлада. Все, кто шел в кино, брали с собой пальто или одеяла и сидели, тесно прижавшись друг к другу, на длинных голубых скамейках. В «Горном» часто крутили фильмы «детям до шестнадцати», и мы с Нанкой, естественно, туда не попадали. Но около кинотеатра находилась Генуэзская башня с широкой стеной, откуда все хорошо было видно и слышно. Вот туда мы и бегали, когда мама думала, что мы находимся где-то рядом с домом. Залезать на высокую стену было опасно, да и боязно, но все, кто хоть чуть-чуть себя уважал, это делали, а иногда затаскивали туда своих братьев-сестер почти младенческого возраста (не оставлять же их внизу!).
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
