Читаем без скачивания Небесные уроки - Ольга Рожнёва

– Доча! Поди-ка, посмотри, – из-под земли дедушкин голос. Таля сначала пугается, потом понимает: голос из погреба. Спускается по ступенькам в погреб – дед лежит на лежанке, прячется старый от жары, иногда и ночью спустится, поспать часок в прохладе. Смотрит Таля: ах! На ноге у деда змея!

– Не бойся, донюшка! Вишь, пятнышки жёлтые на височках, как ушки? То ужик!

Лёг дед подремать в прохладе, чувствует: нога заледенела. Только что жарко было, и вдруг так нога заледенела… Приподнялся – уж на ноге лежит, тоже дремлет. Дед его стал сгонять, а он, недовольный, шипит. Сполз, а сам так возмущённо на Фёдора поглядывает: дескать, только пригрелся, а ты мешаешь! Резко запахло чесноком – есть такая дурная привычка у испуганных ужей.

В следующий раз дед не стал прогонять ужа, только сдвинул немного в сторону: обоим места на лежанке хватит! И стали они вместе в погребе отдыхать, привыкли друг к другу постепенно.

Дед с рыбалки придёт, своему знакомцу мелких рыбок принесёт. Ужи – полезные: мышей лучше кошек ловят.

Сироты

Когда пришли красные, деда уже не было в живых. Слава Богу, не увидел старик того, о чём писал Уинстон Черчиль: «Ни к одной стране судьба не была так жестока, как к России. Её корабль пошёл ко дну, когда гавань была в виду… Все жертвы были уже принесены, вся работа завершена. Самоотверженный порыв русских армий, спасший Париж в 1914 году… брусиловские победы; вступление России в кампанию 1917 года непобедимой, более сильной, чем когда-либо. Держа победу уже в руках, она пала на землю…»

Слава Богу, не увидел старик, и как внучку поставили к стенке, требуя отдать золото. Молчала, знала: покажи казан, потребуют ещё и ещё, ничему не поверят. Да и не помнила, где закопал дед монеты: сад огромный – попробуй найди!

Когда Полину поставили к каменному забору и стали стрелять вокруг неё на глазах у детей, Таля увидела странную тень из прошлого, и тень эта имела до боли знакомые очертания: высокая сгорбившаяся фигура с привычной суковатой палкой в руках.

И не одна она увидела эту тень, Топаз, как раньше по сигналу хозяина, выбежал из конюшни, бросился на чужаков как верный пёс, кусал, бил копытами, смертельным ударом в голову уложил главного мучителя и принял пулю в свою старую грудь, защищая внуков и правнуков старого есаула.

Потрясённые странной гибелью вожака от копыт дряхлого коня, чужаки исчезли со двора так же быстро, как появились, а Полина прожила после этого только два дня.

Таля лежала в горячке от пережитого и не поняла, отчего умерла мамка – от ран или от потрясения.

Отец не вернулся с фронта, и, оставшись сиротами, дети пошли батрачить.

Взрослая жизнь

За чашку супа Таля стирала, мыла, убирала, горе мыкала. Хлебнула издевательств, обид, скорбей. Жизнь стала легче, когда девочку приютили Луганцевы, хозяева добрые, верующие. Работать много не заставляли, относились как к дочери. И в семнадцать лет, оценив трудолюбие, скромность и энергичность девушки, выдали её замуж за своего сына Ивана Фёдоровича.

Дети у молодых рождались с промежутком в десять лет – так Господь управил: Николай, Анна, Людмила.

Удивляться особенно нечему, если учесть, что Иван воевал на трёх войнах, получал ранения, от которых нескоро оправлялся. Был ранен на финской, а особенно сильно в сорок втором, в боях за Севастополь.

Легендарный Севастополь, детище Екатерины Великой, город русских моряков, политый обильно их кровью ещё со времён адмирала Павла Степановича Нахимова, отдавшего в 1855 году за этот город свою жизнь. А в те времена умели ценить отвагу даже у неприятеля:

«Огромная толпа сопровождала прах героя. Никто не боялся ни вражеской картечи, ни артиллерийского обстрела. Да и не стреляли ни французы, ни англичане… корабли приспустили флаги до середины мачт. И вдруг кто-то заметил: флаги ползут и на кораблях противников! А другой, выхватив подзорную трубу из рук замешкавшегося матроса, увидел: офицеры-англичане, сбившись в кучу на палубе, сняли фуражки, склонили головы…»

Пока отец воевал, семья оказалась в оккупации, в доме жили немцы, а Таля с детьми Колей и Аней – в тепляке, летней кухне. Немцы были не фашистами, а просто мобилизованными немцами, самыми обычными людьми, к хозяевам относились неплохо, не издевались, как могли бы фашисты. Все вместе прятались в погребе при обстрелах. Анечку ранило в ногу осколком снаряда, вырвало часть бедра, и немец-фельдшер спас ребёнка, оказав медицинскую помощь.

Иван Фёдорович вернулся домой чуть живой: рука не сгибается, живот располосован.

Бабушка Таля

Годы летят. Таля стала мамой Натальей. А потом – бабушкой. И снова, как в детстве, зовут её Талей. Только теперь уже бабушкой Талей. Милая моя бабушка Таля… Я помню тебя всегда в платочке; какая бы жара ни стояла, ты надевала длинную юбку и блузку с длинными рукавами. И так всю жизнь. Среди женщин твоего поколения не принято было носить обтягивающую одежду, оголять плечи, ноги до неприличия, оправдываясь жарой, вы были целомудренны и никого не вводили в соблазн.

Ты была старой закалки – работящая, совестливая. Стала батрачкой в детстве и много работала всю жизнь. Вставала в шесть утра, выливала на себя два ведра колодезной воды, как сама говорила, для бодрости, и работала. Я не помню тебя судачащей на скамейке или увлечённой «мыльными операми». Ты обычно находилась в двух состояниях – работала или молилась перед старинными иконами, читала Псалтирь, Евангелие. Молитва была твоим воздухом.

Отец и мать погибли. Война, оккупация. Муж вернулся с войны инвалидом. Сын Коля погиб в море на рыболовном судне. Вся судьба – лишения и скорби, труд и молитва.

– Баба Таля, а Бог есть?

А она – молитвенница, немногословная, как все молитвенники:

– Есть.

И типичный дурацкий вопрос пионеров (как мне стыдно сейчас за него!):

– А как же Гагарин в космос летал, а Бога не видал?!

И спокойный ответ:

– Зато Господь его видел.

Сама худенькая, маленькая, как воробушек, всегда строго постилась. Не считала пищу за какую-то ценность. При этом прекрасно готовила. Домашняя лапша, жареная курица, пампушки, борщи восхитительные, щи какие-то немыслимые. Блины с припёками. Варенье абрикосовое (называли жердёловое). Варенье вишнёвое. Компоты, узвары. Давлёную вишню, черешню заливала колодезной водой и ставила в погреб. А как ты варила для нас борщ – это отдельная песня…

Мы, внучата, приедем на лето, ты купишь нам тапочки, сандалии какие-то в деревенском магазине. Бегаем в них все каникулы. Уедем, а ты поставишь эти тапочки и сандалии, стоптанные, порванные за лето, в ряд на веранде, смотришь на них и плачешь. Милая моя бабушка!

Твоя веранда, с пучками зверобоя, вся пропахшая горьковатым запахом трав и свежестью спелых яблок, часто снится мне, и я просыпаюсь на мокрой от слёз подушке. И удивляюсь сама себе: разве может сниться запах?

Отдельная песня про борщ

Борщ готовится долго – полдня. Бабушка занимается другими делами, а он варится. Варится мясо. Закладываются коренья, лук, сладкий перец, морковка, от укропа – только палки (от зелени вкус быстро улетучивается, а от палок нет).

Когда мясо сварилось, овощи вынимают. У помидоров снимается кожица, они перетираются через сито, и получается такая насыщенная томатная паста. А остальные овощи – лакомство для домашних животных.

Борщ продолжает вариться. Закладываются картошка, капуста. Свёкла тушится отдельно, часто запекается в печке, а потом соединяется с протёртыми помидорами.

Из погреба бабушка достаёт банку, в ней сало в рассоле, желтоватое, ароматное, вкусное. Сало нужно растолочь в ступке с зеленью: укропом, петрушкой, чесноком. И когда борщ перестаёт кипеть – добавить зелёную заправку с салом. Эта заправка почти не варится и остаётся свежей, витаминной.

И вот, когда поешь этого борща, а потом бежишь к речке по горячим камушкам, как маленькая Таля в детстве, – чувствуешь счастье, абсолютное счастье! А вокруг в саду розы, розы… В детстве они казались мне такими огромными! Когда бабушка умерла – все розы завяли.

Выжженная земля

Милая бабушка Таля! Этот рассказ, который уже подходит к концу, я, твоя внучка, Евгения, посвящаю твоей памяти. И компьютер равнодушно выводит чёрные знаки на белой странице, и они не в силах передать твой прекрасный живой образ. Но он – в моей памяти.

Мне уже сорок лет и меня давно все зовут по отчеству: Евгения Александровна. Тридцать лет я не была в Каменке. Бабушка умерла, усадьбу продали, новые хозяева забросили её.

И вот, спустя тридцать лет, я в бабушкином доме. Яблони и груши засохли – все засохли. Нет больше тропических дождей из детства бабушки Тали, нет даже тех, что шли в моём детстве: климат меняется – странная засуха. Называется аномальная жара. А где-то на севере аномальные дожди. Может, это рвётся, истончается ткань бытия?

Уходят молитвенники. Почему вот я – не молюсь? Не хожу в церковь? Ведь бабушка учила меня молиться в детстве. А я не молюсь. Хватает время на социальные сети, хватает на сериалы, на пустые разговоры – на всё, кроме молитвы.