Спецназовец Виктор затих и заплакал. Он плакал, уткнувшись в сырую землю, укрытую прошлогодней листвой. Запах земли забивал ему легкие, душил его, отзывался безумной тоской в сердце.
— Я чиго ему сдэлал, а? Набросылса, бит стал, — обиженно причитал чеченец.
— Вы ходить можете? — спросила у него Галя.
— Могу, могу я ходыт! Вот двыну раз этому ишаку и пойду, — с угрозой сделал он шаг, но Галя удержала его.
Она оглянулась, но, как на зло, в парке никого не было.
— Уведите его, Галя, — сказал Степан.
— А как же ты?
— Мы справимся. Справимся… — грустно улыбнулся он и обнял единственной рукой рыдающего спецназовца.
Через несколько минут, после того как Галя добралась до ближайшего корпуса, обоих, и Виктора, и Степана, доставили в хирургическое отделение.
Галя сама обрабатывала ссадину на руке Степана.
— Господи, что с ним такое? — изумлялась она. — Вроде тихий был. Вежливый. Я как увидела его в таком состоянии, прямо испугалась.
— Я бы не сказал, что вы испугались, — усмехнулся Степан.
— Что ты, испугалась! Еще как. Только я еще больше испугалась за того парня, которого он бил. Если бы не мы… Ой, что, больно, да? Я аккуратненько… Если бы не мы, просто не знаю, что бы Виктор с ним сделал. Ну, вот и все. Через пару дней заживет…
И вновь она поймала этот взгляд. Взгляд ей совершенно до этого незнакомый.
— Ты молодчина, Степа. В самом деле молодчина.
— А что будет с Виктором? Он ведь не виноват. Просто в его голове все помутилось. Он не знает, что делать дальше… И вообще ему сейчас тяжело.
«А тебе?» — хотелось ей спросить. И все только для того, чтобы увидеть его глаза, в которых светилась доброта и спокойствие. Но не то спокойствие, которое каждый из нас достигает самовнушением, тщательно выстраивая логические цепочки в сознании, цель которых заключалась бы в неестественной формуле — я должен быть спокоен. Спокойствие этого парня было на уровне бессознательного, как дыхание или сердечный ритм. Вот это в нем и привлекало Галю. Он напоминал ей маленький светлый дом, вокруг которого бушует ледяная метель. Но стоило посмотреть на этот дом, и становилось понятно, что там, внутри, тепло и уютно.
В это время в процедурную заглянула Маргарита Ивановна.
— Вы закончили, Галя?
— Да, закончила.
— Тогда проводите больного Лемешева к стоматологу. У него за ночь щеку разнесло. А с вами, Рогожин, хочет поговорить начальник отделения.
— Хорошо, — кивнул Степан и посмотрел на Галю. — Ну что, я поехал?
— Погоди, позову кого-нибудь, чтобы тебя отвез.
— Нет-нет, я сам. Сам.
Придерживая дверь, Галя смотрела, как своей сильной рукой он ловко крутил колесо коляски, удаляясь по коридору все дальше и дальше. При этом она испытывала странное, ей самой непонятное сожаление.
Сколько таких мальчиков она видела за последние две войны. Сколько горя, сколько отчаяния, сколько изломанных судеб ей пришлось наблюдать. И каждая такая судьба, каждая такая жизнь — на вес золота. Золотые мальчики… Да, именно золотые, ибо жизнь досталась им дорогой ценой.
И, как показалось Гале, Степан ценил эту жизнь больше остальных.
8. Острота чувств
Что бы там Оксанка ни говорила, как бы ни расписывала прелести «активного» отдыха, Гале ехать на эту вечеринку категорически не хотелось. Что-то подсказывало ей, что подруга все же найдет возможность столкнуть ее с именинником, устраивавшим праздник в одном из ночных клубов.
Зоя Даниловна, обиженная на внучку за то, что она так легкомысленно отнеслась к последним «смотринам», даже ничего не спросила, когда Галя одевалась. За что сама Галя ей была благодарна, так как не выдержала бы расспросов. То, что бабуля дулась, нисколько ее не беспокоило. Бойкот бабули всегда напоминал куклу Барби. Хотя у куклы имелись все анатомические особенности, но ведь все равно она была не настоящей.
Вечером Оксанка заехала за ней на своем аккуратненьком белом ВАЗе, подаренном ей отцом. Отец Оксанки лелеял машину все эти годы в гараже, но потом купил «игрушку» подороже и решил сплавить дочери это чудо советского автомобилестроения, пожиравшее бензин в неприличных для российского капитализма количествах.
Пока Галя одевалась, бабуля успела пошептаться с Оксаной, после чего немного оттаяла.
— Вот и правильно, — сказала она. — Вот и хорошо. Нечего все время дома сидеть. Молодец, Оксаночка. Давно пора ее в свет вывести.
— Бабуля, только не начинай снова, а то я передумаю и никуда не поеду.
— Попробуй только. Тогда мы с Зоей Даниловной тебя свяжем и отнесем в машину, — пригрозила Оксана.
— Да, да, — заулыбалась бабушка. — Так мы и поступим.
Гале ничего не оставалось делать, как сесть в машину самой.
— А почему ты не поехала со своим Беленьким? — спросила она, когда Оксана вырулила на проспект.
— Беленький в людных местах предпочитает появляться с женой. Он до сих пор уверен, что о наших отношениях никто не догадывается.
— Ты видела его жену?
— Конечно. Серенькая, невзрачная, с очками в пол-лица. Работает в каком-то институте и всем довольна в этой жизни.
— Откуда ты знаешь?
— Беленький говорил. Он ее жалеет. Они живут, как два друга. Живут вместе только ради детей.
— Думаешь, он ее бросит?
— Я думаю, что в качестве жены господина Белоусова мне ловить нечего. Жалость, знаешь ли, бывает иногда сильнее любви. А жену он жалеет.
В голосе Оксаны слышалось горькое раздражение.
— Знаешь, как он меня назвал недавно? «Запасной аэродром в пустыне людского равнодушия». Ну, разве не стервец? Такое иногда ляпнет, что не знаешь, обижаться или целовать. Хотя во всем остальном он… — Оксана поморщилась, — так себе. У меня были и получше. Со временем, думаю, присмотрю себе настоящего спутника жизни. Чтоб под рубашкой мускулы играли, а не живот торчал.
— Ну и неугомонная же ты, Ксанка! — засмеялась Галя.
— А что, разве я не права? Каждой бабе хочется, чтобы мужик мог за себя и за семью постоять. А любовь — это уже дело второе. Кому нужны эти трусливые хлюпики, рахитичные философы и самовлюбленные нарциссы? Мужик должен быть сильным. Как и положено мужикам. Сильным и здоровым.
— Гора мускул тоже вполне может оказаться в душе и трусливым хлюпиком, и рахитичным философом, и самовлюбленным нарциссом, — заметила Галя.
— А это уж как в лотерее — повезет или не повезет, — пожала плечами подруга. — Поэтому я и говорю, что любовь — дело второе. Головой надо думать. У нас же, баб, на почве любви с головой бывают большие проблемы. Вот и выходят многие замуж за красивую обертку, не подозревая, что внутри-то и нет ничего или там прячется столько дерьма, что и за всю жизнь не отмыться.
