— Не ваше дело.
— Ладно, вопросов больше нет. Если вам станет легче от того, что вы меня стукнете…
— Сомневаюсь, что мне станет легче. Марать руки о такого напыщенного типа, вроде вас, не слишком большое удовольствие.
— Бац! Еще один удар, и от меня останется мокрое место. Вам и мараться не придется. Могу я перед своей моральной смертью задать вам вопрос? Так сказать, последняя воля смертника. Что вам во мне не нравится? Я этого не понимаю. Я вроде не урод. Прикид у меня от лучших Домов моды. Изо рта, кажется, не пахнет. Тачка — десять штук на всю Москву. Что такое? Что я делаю не так?
— Удивляетесь, что я не стелюсь под вас белой скатертью?
— Ну, это слишком грубо…
— А я, как человек не вашего круга, предпочитаю называть вещи своими именами. Вы хотите знать, и я вам скажу, Юра. Простите, но меня воротит от таких, как вы. Можете считать это пролетарской ненавистью. Вы утыкали себя красивыми перьями, выучили нехитрые песенки, расселись на веточки и самозабвенно чирикаете на все лады, воображая себя райскими птицами. Вы просто непробиваемо уверены в своей неотразимости, в правильности своего мира. Вы обольщаете друг друга лживыми песнями, стонете от проблем, не стоящих и выеденного яйца. Что вы делаете не так? Даже если бы я сказала, что вы делаете не так, вы бы все равно меня не поняли, Юра. Что вы видели в этой жизни, кроме злачной Москвы и канарских отелей? Что вы знаете об этой жизни? Даже уложив в свою постель десяток девиц, вы не стали знать жизнь лучше. И следующий десяток вам в этом не поможет. Вы знать не знаете о настоящих страданиях, о настоящей душевной муке. И не только душевной. Остроты чувств ищете, бедненькие. Платите за нее большие деньги. А многие эту остроту получают бесплатно. Помню один старый фильм, в одном из эпизодов которого монголо-татары пируют на огромном помосте, который держат грязные, усталые, больные рабы. Вот вам бы не помешало заглянуть в глаза тех, кто держит этот помост сейчас.
— А, до меня начинает доходить! Вы же с Оксаной работаете в госпитале. Там, кажется, лечатся солдаты из Чечни. И что же я, по-вашему, виноват в том, что их там калечат? Но люди умирают и калечатся и в Африке. Мне что, чувствовать вину и за африканцев?
— Мы с вами говорим на разных языках, Юра. Остановите машину и возвращайтесь к своим гостям. Они, вероятно, уже вспомнили о вас.
— Черт возьми, да что же это такое! Впервые в мой день рождения меня облили с ног до головы грязью, но… но почему-то я чувствую себя виноватым!
— Остановите машину, — снова попросила Галя.
— Нет, погодите! В любом случае, почему вы считаете себя вправе осуждать меня?
— Я вас не осуждала. Я только поставила перед вами зеркало. Всего лишь. И не моя вина, что отражение вам не понравилось. Хотя, возможно, это действительно неудачный день для подобных откровений. Простите. Я не хотела испортить вам праздник.
— Но испортили, — хмуро отозвался Юра. — Вот уж действительно — «Свет мой, зеркальце, скажи, да всю правду доложи».
— Остановите машину…
— Мы уже почти приехали. За поворотом ваша Ивантеевская.
— Я выйду тут, — упрямо повторила Галя.
Она вышла из машины и еще раз сказала в открытое окно:
— Не обижайтесь, Юра. Не обижайтесь… И прощайте.
Чем дальше она уходила, тем острее колола ее совесть.
«Господи! Наговорить такое почти совершенно незнакомому человеку! — думала она. — Несла полный бред! Стыд-то какой! Он пригласил тебя на день рождения, подвез до дома, а ты: «Я вас стукну». Вот ненормальная!»
Галя буквально спиной чувствовала, как он смотрит и смотрит ей вслед, и от этого становилось только хуже. Она прижала сумочку к груди и побежала, только бы избавиться от этого взгляда.
Бабушка, к счастью, давно спала, поэтому Галя была избавлена от утомительных расспросов.
Быстро переодевшись, она юркнула в постель.
Хаотичные мысли стучали в ее голове в такт биению сердца. Ни сосредоточиться, ни забыться. Печаль заволокла сердце. Печаль самого неясного свойства, самого неуловимого происхождения, как и все женские печали, испытываемые помимо всех прочих печалей и горестей. И тогда тайный сумрак застилает глаза. Уж и слезы сами собой текут. И нет, казалось, такой силы, которая бы остановила их. Они сами собой накатывали изнутри, подобно морской волне, омывали соленой горечью душу и изливались в никуда.
Утром Галя проснулась с опухшими глазами. Стараясь не разбудить бабушку, она быстренько позавтракала, оделась и выбежала из квартиры.
В госпитале ее встретила Оксана. Глаза подруги пытливо сверкали.
— Ну что? Рассказывай! — прошептала она, уволакивая Галю после пятиминутки и обхода в уголок.
— Что рассказывать?
— Почти все видели, как вы танцевали, а потом вместе ушли.
— Поздравь тех, кто это видел, с хорошим зрением.
— Что-то случилось? — сразу насторожилась подруга.
— Ничего, — пожала плечами Галя.
— Совсем ничего?
— Смотря что ты имеешь в виду.
— Ты поехала к нему домой?
— Нет, конечно же.
— Тогда куда ты исчезла? — озадаченно спросила Оксана.
— Просто ушла. И вообще, Оксана, я больше не пойду на такие сборища.
— Тебя послушать, так можно подумать, что я привела тебя в притон, а не приличный клуб.
— Вот и не надо меня никуда водить.
— Да что случилось-то? О чем вы с Юркой говорили?
— О жизни.
— Он тебя обидел, да?
— Нет, Юра был настолько любезен, что подвез меня почти до дома.
— Ничего не понимаю… Он что, просто тебя подвез? И ничего не…
— Я же сказала, ничего не было.
— Так ты из-за этого расстроилась? — хихикнула Оксана. — Ну, это на Юрку похоже. Я же тебе говорила. Он сначала о высоких материях любит поговорить, Пастернака почитать, в Большую Медведицу пальцем ткнуть, а уж потом все остальное…
— С чего ты решила, что я расстроена? Или расстроена именно из-за этого?
— А из-за чего же еще? — искренно удивилась Оксана. — Такой мужик увозит тебя с собственного праздника на машине, и вместо того, чтобы заняться… делом, несет галиматью о Платоне, Вергилии и Сократе. Впрочем, я думала, что именно такой тебе и понравится. Ты же не сторонница ранних половых связей.
— Опять ты несешь ерунду! — рассердилась Галя. — Все, я пошла. У меня работы полно.
— Ну чего ты? Я пошутила. Просто я не пойму, отчего ты взбрыкнула вдруг? Ты же не девочка несовершеннолетняя, и он не мальчик-одуванчик. Взрослые ведь люди. Он книжки любит, на тренажерах занимается — не мужик, а конфетка. Не зря же я тебе его на блюдечке с голубой каемочкой преподнесла. К тому же он сам на тебя запал. Это сразу было видно. Что тебе еще надо, Галка?
