Читаем без скачивания Добрый ангел смерти - Андрей Курков

Увидев, что от ветра больше шума, чем опасности, я немного успокоился и снова забрался в палатку.

Снова меня потянуло в дрему. Я обнял рюкзак и заснул под неритмический шум ветра.

Часа через два меня разбудила какая-то тяжесть. На моей спине, поверх укрывавшего меня брезента, что-то лежало. Испуг сковал меня, и, пока сон уходил, я лежал неподвижно. Потом пошевелился и услышал какое-то шипение.

Медленно повернулся на бок и почувствовал, как уменьшается тяжесть, придавившая меня. Уже смелее я приподнялся на локтях, не выбираясь из брезента, и тяжесть скатилась куда-то. Я понял, что ветер едва не занес меня песком. Выбравшись наружу, я отряхнул поверхность палатки и снова залез внутрь.

Спать уже не хотелось. Я прислушивался к ветру, бил снизу по брезенту, сбрасывая невидимый песок. И думать уже ни о чем не мог. Я был на дежурстве, охраняя свою жизнь и свое путешествие от опасностей, которые нес с собой в пустыню каспийский ветер.

А ветер все усиливался. У меня заболела спина — то ли от неудобной позы, то ли от постоянного ерзанья. И руки заболели. Как-то незаметно я выбился из сил. Показалось, что мои усилия по борьбе с этим летающим по ветру песком чрезмерны. Показалось, что можно сбрасывать с брезента песок, просто поворачиваясь раз в полчаса с боку на бок. И я застыл неподвижно, давая отдых изнуренному телу.

Лежал, слушал ветер. Пытался догадаться, который час, но быстро устал от этого — уже мысленно.

И вдруг то ли ситуация, то ли мое состояние напомнили мне о полете в невидимый космос там, на складе «детского питания», где я работал ночным охранником. Я вспомнил удивительные ощущения полета, которые мне подарило «просроченное сухое молоко», добавленное в растворимый кофе. Чувство полета, полученное в обмен на тогдашнее чувство страха. Обмен был явно неравноценным, но в мою пользу. Я выпотрошил свой рюкзак, нашел там банку порошка, открыл.

Сунул туда два пальца и слизал с них этот порошок, после чего перевернулся на другой бок, к канистре с пресной водой, и сделал несколько глотков. Сначала показалось, что действительно во рту у меня от соединения этих двух составных частей возникло теплое молоко. Но уже через полминуты язык ощутил непонятную сладость, потом она полилась вниз, разлилась по всему телу. Тело стало терять вес. Неожиданная легкость в то же время уводила его из-под контроля. Я не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, хотя все еще чувствовал их. Я попробовал восстановить хотя бы какую-то физическую связь с конечностями, не пытаясь делать никаких движений. Я хотел просто поочередно ощутить сначала руки, потом ноги. С правой рукой у меня, казалось, это получилось. Я даже ощутил подушечки пальцев как бы изнутри. Но тут вес мой стал отрицательным, я стал подниматься над землей. Я был легче воздуха и, так и не поняв, куда же делся брезент палатки, накрывавший меня, взлетал все выше и выше. Меня нес уже знакомый мне и силой, и запахом каспийский ветер, поднимая все выше и выше. Я видел летящие рядом песчинки, но они были тяжелее меня, и как только порыв ветра ослабевал, они проваливались вниз, словно из-под них выбивали невидимые подпорки. А я продолжал лететь, продолжал подниматься. И в какой-то момент понял, что я уже поднялся выше ветра. Теперь мое вознесение проходило плавно и вертикально. Я уже различал приближающиеся звезды, а значит, проник за ту черную пелену, которой укрыло себя небо на время шторма. Вокруг меня суетились какие-то небесные насекомые, иногда задевая меня то колкой лапкой, то усиком. Но страха я не испытывал, почему-то заранее уверенный в их полной безобидности и дружелюбности. Одно такое насекомое некоторое время поднималось рядом со мной напротив моего лица, рассматривая меня с нескрываемым любопытством. Оно чем-то напоминало рака, только клешней у него не было, а было множество длинных паучьих лапок. Мне захотелось пожать одну из них и я попробовал протянуть руку.

Несмотря на то, что рука не послушалась, насекомое, видимо уловив мое желание, испугалось и исчезло в синей густоте втягивавшего меня внутрь себя неба.

Глава 24

Время растягивалось, как жевательная резинка. Снова сминалось в один комок, меняло форму, при этом оставаясь бездвижным и застывшим. Я с ним играл, как какой-нибудь космонавт-проказник с каплей воды в состоянии невесомости. Мой полет перешел в свободное парение, руки и ноги уже слушались меня, и я с их помощью продолжал плавное движение, ощущая себя больше медленной птицей, чем человеком.

В густой синеве, доступной глазу только на метров десять-пятнадцать вокруг, я плыл, постоянно озираясь и замечая, как в зону видимости попадали странные существа и предметы. Они неспешно пролетали мимо и снова уходили в густую синеву, нежную и манящую, словно скрывавшую от моего взгляда какие-то сладкие тайны или врата рая.

В какой-то момент я заметил неспешно пролетающего мимо меня человека в странной старомодной одежде, в рубахе, подпоясанной веревкой, с высокой лысиной и седыми усами. На его лице была благостная улыбка и взгляд его тоже казался улыбчивым, но при этом неподвижным, как объектив кинокамеры. Он прошелся этим взглядом по мне, и в миг соприкосновения наших взглядов я почувствовал, как меня обдало теплом, словно перед лицом открылась заслонка деревенской печи. Он уже скрылся в густой синеве, а тепло оставалось во мне и словно жило собственной жизнью. Оно заботливо окутывало меня, а когда я чуть недовольно подумал, что вот-вот мне станет слишком жарко — тепло немного отпустило меня, невидимое, отошло на невидимое расстояние и грело меня оттуда, нежно и немного навязчиво.

Кто-то еще, окруженный полупрозрачной сферой, пролетел вскоре мимо, помахивая рукой. Пролетел медленно, и я успел разглядеть, что сфера, окружавшая его, была разнородной, и внутри нее кроме этого человека плавали или кружились какие-то мелкие кругловатые предметы. «Человек-планета», — понял я, и тут же в груди защемило. Перед глазами возник образ планеты Земля, нежно укутаный в такую же сферу. Через ее полупрозрачную голубизну виднелись узнаваемые очертания материков и морей, и я вдруг понял, что она вынырнула из моего воображения, материализовалась в небольшой мягкий шарик-глобус и, колыхаясь своей сферой, стала удаляться от меня. Мне захотелось догнать ее, и я кролем поплыл вперед, словно по воде. Земля, будто заметив погоню, ускорила свое движение и при этом стала уходить вниз. Я продолжал плыть за ней. Я так разогнался, что с меня слетело подаренное мне тепло, после чего скорость моя увеличилась, но одновременно стало холодно. И Земле тоже стало холодно — я заметил, как загустела ее сфера, как под ее внезапным замутившимся молоком исчезли все знакомые по урокам географии очертания и теперь впереди летел просто какой-то молочный шар. Но я-то знал, что это была Земля, и поэтому продолжал преследовать ее, пока вдруг не ударился о невидимую преграду.

Ударился, ощутил боль в шее. В горле запершило, потом сперло дыхание, стало не хватать воздуха. Я раскрыл рот, растянул губы до боли, но это не помогло. В глазах помутилось. Руки и ноги обмякли, и вдруг кто-то крепко схватил меня за ноги и потащил назад. «Куда назад?» — успел подумать я, теряя сознание.

Глава 25

Джамшед, поджарый невысокий казах с постоянно улыбающимися глазами, жил в юрте с двумя дочерьми — Гулей и Наташей. Гуля была потрясающе красива, длиннонога, с невероятно чистым лицом, что особенно бросалось в глаза, когда рядом стояла Наташа, лицо которой было жестоко побито оспой. Обе были на голову выше отца.

Я медленно приходил в себя, лежа в юрте на какой-то куче тряпья и кося глазом на яркий солнечный свет, пробивавший себе путь через треугольник отвернутого полога.

Лежал я уже второй день, все еще чувствуя скованность мускулов и суставов.

Но это был второй день в сознании. Сколько я лежал до того — мне было пока неизвестно. Хозяева юрты хоть и ухаживали за мной, но молча, словно боялись, что говорить мне еще опасно. Надо сказать, что и у меня не было уверенности, что я могу говорить. Язык мой тяжелым неподвижным камнем лежал во рту и сама его кисло-горькая неподвижность вызывала время от времени тошноту. Очень хотелось прополоскать рот каким-нибудь зубным эликсиром.

Подошла Гуля в длинной зеленой рубахе-платье, и белых штанах. В руке — большая чашка. Наклонилась надо мной, поднесла чашку к губам. Я открыл рот, и в него влилась кисловато-молочная жидкость — не совсем то, чего бы мне сейчас хотелось. Но я выпил, тем более, что губы пересохли и касание прохладного фаянса чашки оказалось приятнее напитка. Так же молча Гуля отошла от меня, покопалась в картонном ящике, стоявшем на полу юрты, и вышла.

Я лежал один около получаса, а возле юрты громко и красиво звучал казахский язык — Джамшед о чем-то спорил со своими дочерьми. Потом стало тихо.

Я заснул.

Меня разбудила прохлада. Удивленный, я открыл глаза и сразу посмотрел на отвернутый полог. На дворе было еще светло, но уже не солнечно. Потрескивал костер, которого видно не было, но то, что он был рядом, справа от входа в юрту, подтверждали блики огня на левой стороне откинутого полога. Я приподнялся на локтях. Тело было еще тяжелым, но уже начинало слушаться. Во всяком случае, руки уже полностью слушались меня и я, опираясь на них, приподнялся, сел и, опустив ноги на ковер, замер. Посидел так минут десять, потом встал и, пошатываясь на еще не полностью подконтрольных ногах, подошел к выходу.