там начинается их впечатляющий поединок гримас.
Чревовещатель пишет: «Моему сыну очень пришлись по душе идея и правила этой дуэли: мы должны довести до пределов наши гримасы – самые личные, самые интимные, невозможные ни для кого иного, кроме каждого из нас, и, не смягчая их, дойти до самых что ни на есть язвительно-едких и неотразимо-уничижительных».
В финале победителем выходит отец: он оказывается более гримасным. А последняя его ужимка, когда указательными пальцами он растянул себе рот, так что все зубы вылезли наружу, а большими – оттянул веки, выпучив глаза, столь чудовищна, что его бедный сын, его злосчастный соперник, не в силах придумать гримасу пострашней, сдается. Силы оказались неравны. Победу одержал тот Монстр, что был старше годами: Вальтер.
Вечером опечаленный, растерявшийся и потерявший победу сын, с каждой минутой все горше оплакивающий поражение, словно бы бродит по непроглядно-черному белому свету, по территории страха и недоверия, и застревает на некой горестной фразе, которую твердит снова и снова, как больной попугай. И повествователь вдруг начинает вещать заплетающимся языком, словно в полусне, или выпив какого-то зелья, или просто перебрав спиртного. И не происходит решительно ничего, если не считать наших страданий от жестокой качки – не килевой, а стилевой. Нетрудно найти эти тягостные явления в романе Санчеса, потому что, сколько мне помнится, эти вот моменты, которые свинцом обрушиваются на голову ничего не подозревающего читателя, – это абзацы, состоящие, как правило, из нескольких фраз, настолько рыхлых и бессвязных, тяжеловесных и неуклюжих, что вчуже стыдно за автора.
И наконец, оставив позади доведенную до предела битву за самую неповторимо личную гримасу, каковая битва шла меж Вальтером-отцом и Вальтером-сыном, одолев морскую болезнь, вызываемую этими фрагментами, доходим мы до финальной сцены рассказа и наблюдаем, что неприятность, проявившуюся в обладании одним-единственным голосом, чревовещатель по воле рока смог передать по наследству своему злосчастному сыну, который, помимо прочих дарований, обладал умением застревать иногда на одной фразе.
Финал этого рассказа почему-то не запомнился мне, так что, добравшись до конца, я удивился, встретившись с этим назойливым «повторяющимся эпизодом», то есть – с тоскливой фразой больного попугая, которая не сходит с уст у мерзопакостного сынка, и воскресила в моей памяти тот знаменитый эпизод из фильма Стенли Кубрика «Сияние», где зрители убеждаются, что у Джека Торранса не все дома. Эпизод наводит метафизический ужас. Уэнди подходит взглянуть, что же пишет ее муж, и обнаруживает, что тот самозабвенно печатает одну и ту же фразу, повторяя с пугающей настойчивостью: «All work and no play makes Jack a dull boy[32]».
А фраза, на которой заколодило сына чревовещателя и которую он время от времени начинает повторять по четыре раза, звучит так:
Не было бы тени, если бы не сияло солнце.
Не было бы тени, если бы не сияло солнце.
Не было бы тени, если бы не сияло солнце.
Не было бы тени, если бы не сияло солнце.
9
Ничего на свете нет своеобразней соседа. Оскомину набили постоянные сообщения в СМИ о том, как один сосед убил другого, а третий, то есть общий их сосед, заявил, что в жизни своей не видел более нормального человека, чем этот внезапный убийца. Как-то на днях кто-то пошел еще дальше и сообщил по телевизору, что убийца, живший рядом, на той же лестничной клетке, всегда казался ему «нормальнейшим соседом». Услышав это, я вспомнил, что нет ничего нормальней смерти, и спросил себя: нормально ли умереть от рук нормальнейшего из соседей?
Закон, принятый в Виши, запрещал евреям держать кошек. Кот, принадлежавший родителям Кристиана Болтянского[33], однажды замяукал на коврике у соседского балкона. Ночью эти соседи – люди интеллигентные и воспитанные, позвонили в дверь и предложили им на выбор: либо они сами убивают своего кота, либо гестапо станет известно, что евреи нарушают закон.
Ад – это соседи. Я вспоминаю, как молодожены Эскейтиа, мои друзья из Бильбао, едва лишь вселившись в свою первую квартиру, услышали за стеной какие-то странные звуки. В соседней квартире еженощно происходило некое таинство, которое можно было бы назвать «постоянное повторение непостижимого»: слышался жуткий смех, визг электропилы, воронье карканье и крики ужаса. И не успокоились даже после того, как узнали, что их соседи с применением примитивных спецэффектов той эпохи записывают для радио рассказы в жанре «хоррор». Соседи, хоть и находят всему объяснение, всегда внушают ужас.
[ГОВНОРОСКОП 9]
Сегодняшнее предсказание Пегги Дэй сообщает, что «бремя вины, которую вы несете уже много лет, сегодня может создать вам проблемы».
Интересно, как все прочие Овны воспримут этот прогноз, который, боюсь утверждать, но сильно подозреваю, адресован мне? Не могу отделаться от мысли о том, что Пегги, без сомнения, получившая мой мейл, требует от меня извинений за мое скоропалительное исчезновение из С’Агаро, в конце лета.
До сих пор в толк не возьму, а ума не приложу, почему я так поступил тогда, в последний день августа. Может быть, захотел стать похожим на Неукротимого, парня из нашей шайки, вызывавшего у всех восхищение, который совершенно без объяснений бросил свою невесту в конце того же лета. Он в буквальном смысле удрал от нее, и причины столь резкого и неожиданного поступка так никто и не узнал. Да, полагаю, я повторил этот неожиданный шаг, показавшийся мне чрезвычайно мужественным, а потому и достойным подражания. И я не пошел на последнее свидание с Хуанитой Лопесбаньо и больше уже никогда не видел ее. Однажды, впрочем, мне показалось, что она стоит впереди меня в церкви в Модене, но вскоре выяснилось, что я обознался. Фигура спина и особенно зад, – была похожа, но каково же было мое разочарование, когда вместо мэрилин-монро-подобного лица Бомбы – как мы звали ее – я увидел перекривленную физиономию незнакомой дамы, явно страдавшей фригидностью.
Время от времени я вспоминаю свое бегство, столь же внезапное, сколь и бессмысленное, и понять его не могу. И, твердо зная, что никогда его не пойму, говорю себе, что это могло отличнейшим образом знаменовать торжественное начало моих отношений с непостижимым. Я повел себя необъяснимым образом. Вот просто так, за здорово живешь, взял и бросил хорошую девушку.
Впрочем, я не виноват.
&
Мы приходим в этот мир, чтобы повторить поступки, в свое время повторенные нашими предшественниками. Есть, разумеется, технические различия, порой даже важные, но в главном, человеческом отношении мы одинаковы, с одинаковыми недостатками и проблемами. И, сами того не зная, подражаем тому, что некогда
