дому на Хоторн, и чуть не лишились его. Было несколько писем кредитору с просьбой о терпении, облегчении, обещанием соблюдать выплаты. В одном из них, что я видел, мой отец говорит, что он “финансово смущен” и пишет своим равномерным почерком учителя: “Если вы позволите мне делать меньшие выплаты на протяжении следующего месяца или двух, я смогу вовремя оплатить налоги и не усложнить свое финансовое положение. Я прилагаю чек на двадцать пять долларов…”
Это должно было быть трудно для моего отца. Он вырос во времена Великой депрессии, без отца, переезжая из города в город, опираясь на родственников, пока его мать пыталась заработать достаточно, чтобы растить своих сыновей. Он всегда был осмотрителен с деньгами. Он никогда не водил новую машину. Он никогда не покупал модные вещи. Вот так мы и жили. Мы почти никогда не ходили есть в рестораны. Ничто не покупалось новым, если можно было купить подержанное, и ничто не оплачивалось, если можно было получить бесплатно. Даже древесина, которую он использовал для своих строительных проектов, была древесиной, которую он подбирал на улицах, из мусорных баков или на строительных площадках.
То, что мой отец много работал, было плохо для меня. Когда его не было, я оставался один с Лу. Однажды, когда мы все еще жили на Хоторн, он уехал в Форт Силл, штат Оклахома, для тренировки в Национальной гвардии. Я знаю, что это было в ноябре, потому что его не было на мой день рождения. Я помню, как у меня была вечеринка на день рождения. Мне исполнилось восемь лет. Несколько друзей из района пришли на торт и мороженое с шоколадным соусом Херши.
Я также пригласил маленькую девочку из района. Мне она нравилась. Но мне было неловко приглашать ее на вечеринку. Джордж и некоторые другие мальчики узнали, что она покажет свои трусики, если ей дать печенье. Так что Джордж постоянно давал ей печенье и дурачился с ней. Он пытался заставить меня это делать тоже, но мне было слишком стыдно. Я не хотел играть в это.
Мне хотелось, чтобы она пришла на вечеринку, но я боялся, что Джордж и другие мальчики из района скажут плохие вещи о ней или посмеются над ней.
Меня также пугало то, что Лу была ответственной за всё. Но, казалось, всё прошло довольно хорошо. Потом после торта и мороженого мальчики начали дразнить девочку. Я боялся, что они начнут дразнить и меня. Так что я ушел в сторону. Я не заступился за нее. Никто не встал на ее защиту. В итоге это был грустный день рождения для меня.
Мой отец был в отъезде почти месяц. Без него Лу следила за мной постоянно. Мне не давали передышки. Мне казалось, что все это время я слышал крики, был отправлен в свою комнату, получал порку или наказание. Лу кричала на меня, чтобы я вышел из кухни, вышел из дома, ушел из ее виду или перестал делать это или то. Затем, если я не двигался достаточно быстро или возражал, я был наказан. В половине случаев я даже не знал, за что меня наказывали. Я просто был плох.
И все эти наказания еще не удовлетворяли ее. Когда мой отец вернулся из Форт Силл, она сказала ему, что больше не может справиться со мной, и что ему нужно что-то сделать. Поэтому, чтобы сохранить мир в семье, мой отец начал отправлять меня проводить выходные у его дяди Орвилла и тети Эвелин.
В то время я этого не знал, но на самом деле они были не его дядей и тетей. Они вообще не были родственниками. Эвелин была бывшей домработницей, с которой мой отец и мой дядя Кенни жили в лесозаготовительном лагере, когда учились в старшей школе. Ее муж, Орвилл, был лесорубом. Он работал на Long Bell Logging в Райдервуде, штат Вашингтон.
К тому времени Орвилл и Эвелин жили в Маунтин-Вью, еще одном пригороде Сан-Хосе, где у них была маленькая однокомнатная квартира на Камиль-корте. Эвелин работала на ранчо, сортировала яйца. Орвилл был смотрителем в начальной школе Спрингер в Маунтин-Вью, где его очень любили все дети. Я приезжал туда в субботу и проводил выходные, помогая ему в Спрингере и помогая тете с воскресной школой. Они были хорошими людьми и очень хорошо относились ко мне.
Мой дядя Кенни говорил, что Орвилл и Эвелин не могли иметь детей. Но они любили детей, поэтому им нравилось, что я был рядом. Орвилл, как и мой отец, потерял родителя рано в жизни. Его мать умерла при родах, а его отец как будто исчез. И таким образом, как и Лу, он в основном вырос у своих бабушки и дедушки.
Мне очень нравились Орвилл и Эвелин. Они не критиковали меня все время. С Орвиллом мы могли говорить о мужских вещах — спорте, кемпинге и рыбалке, и он никогда не разговаривал со мной свысока. Он и Эвелин просили меня помочь, и я помогал, и это заставляло меня чувствовать себя нужным и ценным.
Они принадлежали к Церкви св. Павла Лютеранского, и они серьезно относились к религии, что было для меня новым. Моя семья ходила в церковь на Пасху, и у моей бабушки были какие-то идеи, которые она черпала из христианской науки, но на этом все заканчивалось. Религия вообще не входила в наш дом. Мой отец смеялся над этим. Он говорил: “Библия, что это такое? Я мог бы это написать”.
Орвилл отвечал: “Жаль, Род, ты упускаешь много роялти”.
Я не знаю, чья это была идея, но кто-то научил меня молиться и заставил меня это делать, когда я был очень маленьким. Есть фотография меня, датированная июлем 1956 года. Я лежу на спине в комнате с деревянными панелями, руки сложены вместе, и я молюсь. На стене висит распятие. Похоже, я нахожусь в домике, что может означать, что я был в отпуске в горах. Если дата на фотографии верна, мне было семь с половиной лет.
Когда мы не занимались церковными делами, Орвилл и Эвелин водили меня на забавные мероприятия. Мы ходили на родео к Стивенс Крик, и играли в мини-гольф. Мы ходили есть в рестораны и брали гамбургеры или пиццу.
С моим отцом мы редко ходили в рестораны, и мы не часто ходили на развлекательные мероприятия. Я помню, как один раз мы пошли в место, где подавали стейки. Я очень заинтересовался этим стейком, и, возможно,
