«Анна Ахматова мне при первой и единственной встрече не понравилась… Быть может оттого, что она как-то уж слишком эффектно сидела перед камином на белой медвежьей шкуре, окруженная какими-то на петербургский лад изящными, перепудренными и продушенными визитками».
В поздние годы Ахматова легко и откровенно рассказывала о своих молодых романах. А вот об отношениях с графом Зубовым говорить не любила, хотя и называла его имя (в разговорах с Павлом Лукницким) в числе тех мужчин, с которыми была близка. Лукницкий, решив, что эти воспоминания Анне Андреевне неприятны, прекратил расспросы. Между тем, судя по мемуарному очерку Никиты Струве «Восемь часов с Анной Ахматовой», именно к этому своему поклоннику Анна Андреевна и в старости относилась с нежностью. Вот что пишет Струве, который в июне 1965 года оказался случайным свидетелем их встречи в Париже:
«После чтения стихов разговор уже не возобновлялся. Вскоре послышался стук в дверь. Вошел граф З., близкий друг Ахматовой по Петербургу, с которым она не виделась 50 лет. На прощание Анна Андреевна мне сказала: „Позвоните мне еще“. Перед тем, как выйти из комнаты, я еще раз обернулся. Анна Андреевна пристально и ласково смотрела на своего совсем уже старенького на вид посетителя и сказала: „Ну, вот, привел Господь еще раз нам свидеться…“
Граф Валентин Платонович Зубов и впрямь был в 1965 году стар: Анне Андреевне через несколько дней исполнится 76, а он – старше ее на пять лет…
СМЯТЕНИЕ1
Было душно от жгучего света,А взгляды его – как лучи.Я только вздрогнула: этотМожет меня приручить.Наклонился – он что-то скажет…От лица отхлынула кровь.Пусть камнем надгробным ляжетНа жизни моей любовь.
2
Не любишь, не хочешь смотреть?О, как ты красив, проклятый!И я не могу взлететь,А с детства была крылатой.Мне очи застит туман,Сливаются вещи и лица,И только красный тюльпан,Тюльпан у тебя в петлице.
3
Как велит простая учтивость,Подошел ко мне, улыбнулся,Полуласково, полуленивоПоцелуем руки коснулся —И загадочных, древних ликовНа меня поглядели очи…Десять лет замираний и криков,Все мои бессонные ночиЯ вложила в тихое словоИ сказала его – напрасно.Отошел ты, и стало сноваНа душе и пусто и ясно.
Февраль 1913* * *
Столько просьб у любимой всегда!У разлюбленной просьб не бывает.Как я рада, что нынче водаПод бесцветным ледком замирает.
И я стану – Христос помоги! —На покров этот, светлый и ломкий,А ты письма мои береги,Чтобы нас рассудили потомки,
Чтоб отчетливей и яснейТы был виден им, мудрый и смелый.В биографии славной твоейРазве можно оставить пробелы?
Слишком сладко земное питье,Слишком плотны любовные сети.Пусть когда-нибудь имя моеПрочитают в учебнике дети,
И, печальную повесть узнав,Пусть они улыбнутся лукаво…Мне любви и покоя не дав,Подари меня горькою славой.
Февраль 1913* * *
Вижу выцветший флаг над таможнейИ над городом желтую муть.Вот уж сердце мое осторожнейЗамирает, и больно вздохнуть.
Стать бы снова приморской девчонкой,Туфли на босу ногу надеть,И закладывать косы коронкой,И взволнованным голосом петь.
Все глядеть бы на смуглые главыХерсонесского храма с крыльцаИ не знать, что от счастья и славыБезнадежно дряхлеют сердца.
1913* * *
…И на ступеньки встретитьНе вышли с фонарем.В неверном лунном светеВошла я в тихий дом.
Под лампою зеленой,С улыбкой неживой,Друг шепчет: «Сандрильона,Как странен голос твой…»
В камине гаснет пламя;Томя, трещит сверчок.Ах! кто-то взял на памятьМой белый башмачок.
И дал мне три гвоздики,Не подымая глаз.О милые улики,Куда мне спрятать вас?
И сердцу горько верить,Что близок, близок срок,Что всем он станет меритьМой белый башмачок.
Февраль 1913* * *
Черная вилась дорога,Дождик моросил,Проводить меня немногоКто-то попросил.Согласилась, да забылаНа него взглянуть,А потом так странно былоВспомнить этот путь.Плыл туман, как фимиамыТысячи кадил.Спутник песенкой упрямоСердце бередил.Помню древние воротаИ конец пути —Там со мною шедший кто-тоМне сказал: «Прости…»Медный крестик дал мне в руки,Словно брат родной…И я всюду слышу звукиПесенки степной.Ах, я дома как не дома —Плачу и грущу.Отзовись, мой незнакомый,Я тебя ищу!
Март 1913ВЕЧЕРОМ
Звенела музыка в садуТаким невыразимым горем.Свежо и остро пахли моремНа блюде устрицы во льду.
Он мне сказал: «Я верный друг!»И моего коснулся платья.Как не похожи на объятьяПрикосновенья этих рук.
Так гладят кошек или птиц,Так на наездниц смотрят стройных…Лишь смех в глазах его спокойныхПод легким золотом ресниц.
А скорбных скрипок голосаПоют за стелющимся дымом:«Благослови же небеса —Ты первый раз одна с любимым».
Март 1913ПРОГУЛКА
Перо задело о верх экипажа.Я поглядела в глаза его.Томилось сердце, не зная дажеПричины горя своего.
Безветрен вечер и грустью скованПод сводом облачных небес,И словно тушью нарисованВ альбоме старом Булонский лес.
Бензина запах и сирени,Насторожившийся покой…Он снова тронул мои колениПочти не дрогнувшей рукой.
Май 1913* * *
Ты пришел меня утешить, милый,Самый нежный, самый кроткий…От подушки приподняться нету силы,А на окнах частые решетки.
Мертвой, думал, ты меня застанешь,И принес веночек неискусный.Как улыбкой сердце больно ранишь,Ласковый, насмешливый и грустный.
Что теперь мне смертное томленье!Если ты еще со мной побудешь,Я у Бога вымолю прощеньеИ тебе, и всем, кого ты любишь.
Май 1913, Петербург, Крестовский островГОЛОС ПАМЯТИ
О. А. Глебовой-Судейкиной
Что ты видишь, тускло на стену смотря,В час, когда на небе поздняя заря?
Чайку ли на синей скатерти воды,Или флорентийские сады?
Или парк огромный Царского Села,Где тебе тревога путь пересекла?
Иль того ты видишь у своих колен,Кто для белой смерти твой покинул плен?
Нет, я вижу стену только – и на нейОтсветы небесных гаснущих огней.
18 июня 1913, Слепнево* * *
Ничего не скажу, ничего не открою.Буду молча смотреть, наклонившись, в окно.Как-то раз и меня повели к аналою,С кем – не знаю. Но помню – давно…
Из окна моего вижу красные трубы,А над трубами легкий клубящийся дым.Но глаза я закрою. И нежные губыПрикоснулись к ресницам моим.
То не сон, утешитель тревоги влюбленной,И не тихий привет ветерка…Это – ранивший душу взглянул напряженно,Так ли рана, как прежде, ярка.
<Июль> 1913
1912 год, начавшийся совместным путешествием в Италию и кончившийся рождением сына (друзья тут же перекрестили его в «гумильвенка»), был последним годом относительно надежного семейного союза двух поэтов. Весной 1913 года Николай Степанович вновь укатил в Африку, и не один, а вместе с племянником, Колей-младшим, сыном своей старшей сводной сестры Александры Степановны Сверчковой. Анна Андреевна, разбирая по просьбе свекрови, затеявшей большую уборку, бумаги и вещи в комнате мужа, обнаружила на его письменном столе увесистую пачку женских писем. Достаточно красноречивых. А вскоре узнала, что отправительница любовных посланий, Ольга Николаевна Высотская, ждет от Гумилева ребенка.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
