Родноверы, похоже, тоже приняли ее за свою. Несколько человек приглашающе махнули Кате рукой. Напевая что-то, они несли к берегу большой, изукрашенный цветами и лентами сноп. Слова песнопения были почти неразличимы из-за ветра, а когда, обойдя памятник воинам Второй мировой с надписью «Слава освободителям!», неоязычники спустились с холма, песня иссякла.
Вблизи они выглядели не так колоритно. Костюмы из мешковины казались театральными, взгляды большинства из них были неуверенными.
— Что, все пришли? — будничным тоном организатора праздника вопросил крупный и тучный дядька с грозово-растрепанной наполовину седой бородой.
— Ани и Оли еще нет… — ответил кто-то.
— И Васильевы тоже прийти собирались…
— Тогда подождем, — недовольно сказал бородач.
Два парня поставили на землю «заквітчаний» сноп пшеницы.
— Но предупредите их всех, — с бурчливою строгостью наказал бородатый, — завтра, на Проводы Русалок, когда отправимся за одолень-травой, мы не будем ждать никого! Рассвет, извините, никого ждать не будет. Бутон кубышки открывается в миг, когда воды коснется первый луч солнца. Тут его и надо сорвать: не раньше, не позже, с добрым словом Царице вод. Иначе одолень-трава не получит нужных нам свойств.
— А какие у водной лилии тайные свойства? — спросила немолодая грузная дама с распущенными русыми волосами до пят.
— Предки наши ее издавна в ладанки клали, на шеи вешали и в путь с собой брали. В дороге она от любой беды оборонит, в любви — от присухи. Освобождает ум от обмана, сердце — от ложных желаний. И не только…
— Вон Васильевы! Бегут уже… — заверещала курносая девушка с серьгами из бисера.
— Остальное опосля расскажу. Больше никого ждать не будем, — строго сказал бородач и повернулся к парням. — Берите Мать нашу Макош…
Парни подняли сноп. Катерина отступила назад. Несколько минут она смотрела, как, невзирая на высокие волны, упрямые родноверы перелазят через парапет и тащат к воде соломенное тело Макош. Такое же соломенное чучело и люди, и ведьмы сжигали на Купалу…
«В старину русичи каждый год топили в Днепре девушку, принося ее в жертву Водяному. Позже — топили соломенное чучело», — сказала Акнир.
А может, не позже, а раньше? Но потом высший сакральный смысл бракосочетания огня-солнца с водой был утрачен и утопление стало обычною жертвой…
Всепобеждающая одолень-трава — водная лилия — открывается в тот самый миг, когда вод коснется луч солнца. Лишь в тот миг, когда вода вил коснется земли, из нее взойдет зеленый росток. Вот почему на Русалии богиня земли Макош входит в воду — чтоб показать, что они едины. Вот почему дочь Макош Киевица носит на среднем пальце главный перстень с русальей одолень-травой. Вместе земля и вода одолеют все, ибо вдвоем они порождают высшую силу и магию земли — новую жизнь!
Когда-то воду и землю рассорили люди. Когда-то вражда заслонила ведам это высшее знание, сделав их слепыми. Но, слепо копируя мертвые древние знания, слепые, как и встарь топящие чучело Макош, сохранили его.
Вот что имела в виду Белладонна, сказав: «Иногда в гибели таится спасение». И в попсовой сказке может таиться зерно сакрального знания — нужно лишь уметь рассмотреть его!
Большая волна ударила в тело дамбы… С ужасающим грохотом и пестрыми искрами высокая металлическая конструкция из двух сцепленных башен, похожих на безносые подъемные краны, рухнула вниз, обрывая бегущие к ней провода. Что-то взорвалось. Три многоруких электрических столба, сшибая друг друга, полетели в воду. Девушки из группы родноверов отчаянно завопили и бросились наутек. Волна выбросила на берег сноп Макош, отвергая их жертву.
Новая волна с видом Царевны-лебеди павой шла к дамбе. Она была далеко, и отсюда еще не было видно, как она огромна — ее движенье казалось медленно-плавным, танцующим. И лишь когда на пути перед ней оказался маяк, стало понятно, что она втрое выше его.
Кто-то за спиной Катерины закричал — истерично, на одной отчаянной ноте. Послышался звон и скрежет металла — две машины врезались друг в друга, пытаясь совершить разворот, своротить со ставшего смертельным пути. Волна приближалась — разрасталась на глазах. Ее движение было на диво тихим, будто волна-смерть была попросту маревом… И Катя вдруг вспомнила, что в преддверии самого страшного цунами ХХI века, во время внезапного отлива, свидетельствующего о приближении смертельной волны, за минуты до смерти люди преспокойно собирали на обнажившемся дне рыбу… Город Вышгород, солнечный, полусонный и тихий, не подозревал, что плывущая павой смерть всего в двух шагах от него. А там, вдалеке, лежал Катин Киев — в нем праздновали День Днепра и Русалии, плясали и пели, учились и любили друг друга, работали, купались, загорали на пляже, — не зная, что за первой волной придет вторая, за ней — третья, четвертая разобьет дамбу, а пятая примет на себя всю силу и ненависть рукотворного моря — огромной, закабаленной людьми днепровской воды, вновь ставшей свободной.
Волна-лебедь заслонила небо над морем. И те немногие, кто в эту минуту еще мог соображать, сообразили, что нужно бежать… Потому никто не увидел, как высокая темноволосая женщина в белом платье бесстрашно вскочила на изрисованный граффити бетонный парапет вышгородской набережной и, быстро выбросив вперед правую руку с перстнем с одолень-травой, заорала, перекрикивая шум шторма:
— Одолень-трава! Одолей горы высокие, долы низкие, леса темные, берега крутые, моря и озера синие… все повинуйтесь мне. Повинуйся!
И в ту же секунду казавшаяся неумолимой волна остановилась. Замерла в раздумье, постояла и вдруг рухнула — опала, слившись с водной гладью. А Катя, соскочив с парапета, побежала к машине.
Она знала, что за волной-лебедью придет другая — выше первой. Знала, что нужно спешить… Когда ее «вольво» переезжало дамбу, волна чуть поменьше ударила в бок. На миг вода полукругом нависла над дорогой. Киевица взмахнула рукой, заставляя восставшую воду вновь отступить — прогнуться назад, вернуться обратно. Что-то затрещало, куски бетона посыпались в воду.
«Только бы дамба не треснула… Только б успеть… — подумала она. — Не понимаю… Волна должна образоваться из-за разрушения дамбы. Но все наоборот… Она возникла сама по себе. Она словно пытается пройти сквозь преграду…»
На предельной скорости машина Катерины мчалась вдоль бесконечно длинной набережной, отделенной от мятежных, беснующихся вод только низким парапетом. Рука Дображанской, украшенная алмазной одолень-травой, крепко сжимала руль. Она ехала достаточно долго — опасно долго, прежде чем достигла небольшого, совершенно безлюдного соснового леса — то, что намеревалась проделать старшая из Киевиц, исключало наличие свидетелей.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
