Однако у него были несомненные качества и главным образом, он умел заставить себя выслушать. Я его увидел во время обедов, от первой ложки супа до последней маленькой рюмки ликера, как он навязывался буквально всем гостям, были ли они генералами, депутатами или сенаторами. Он говорил медленно, никогда не повторял, не колебался в выборе слов и стенографистки смогли бы записывать то, что он говорил и передавать машинистке, не перечитывая и ни исправляя. Он между тем, чтобы дать себе время поразмыслить, приобрел привычку усеивать свою речь многочисленными «не правда ли?», что произносилось слишком часто. Хотя, с таким типом людей никогда точно не знаешь, как себя вести, я думаю, что он все-таки испытывал ко мне, не скажу, симпатию, но некоторое уважение. И я с самого начала понял, какую пользу могу из этого извлечь. Когда идея, проект казались мне хорошими, то вместо того, чтобы об этом говорить капитану, постоянно загруженному текущей работой, я открывался доктору, который, незамедлительно понимая, куда я клонил, рассматривал мое предложение не столько теоретически, сколько практически, то есть с точки зрения его осуществления в рамках нашей службы. Если это осуществление казалась ему выгодным и возможным, он ожидал момента поговорить об этом с капитаном, так как он был хорошим дипломатом, и представлял идею как свою.
Однажды в конце октября я воспользовался поездкой в Ленж. Я вначале слушал доктора, так как он это любил. Он рассказал мне об одном из своих первых приключений. Открывая дверь зала ресторана в санатории Святой Анны, он нос к носу столкнулся с немецкими офицерами, направлявшимися на завтрак в табльдоте. Удивленные такой встречей враги выпрыгнули через окна (это было на цокольном этаже), вслед им в качестве салюта прозвучало несколько выстрелов из револьвера, правда, слишком запоздалых. Но зато французы закончили трапезу, предназначенную немцам.
Это маленькое забавное приключение в его рассказе приняло масштабы крупного вооруженного столкновения, что, впрочем, смягчала скрытая ирония, которую, однако, улавливали не все слушатели. Я по этому поводу говорил ему о разочарованиях, причиненных мне некоторыми вещами некоторыми людьми. Но он был, главным образом, скептиком и его любовь к Франции коренилась скорее в голове, чем в сердце. — Боже мой! — говорил он мне, — у нас всех есть и сильные, и слабые стороны, французы же не исключение из правил, не правда ли? Не стоит требовать от человеческой природы больше, на что она способна. Это так же верно, не так ли, что мне порой приходится констатировать факты, которые могут показаться обидными. На прошлой неделе, например, я присутствовал на совещании трех командиров. Их батальоны на следующее утро должны были вместе атаковать сильно укрепленную высоту. Генерал направил меня к ним, чтобы я дал им нужные сведения об этом районе. Совещание проводилось за столом гостиницы в Танне. Мы хорошо выпили и поели и обсудили тысячу разных вещей, не так ли, за исключением планируемой операции. Когда я попытался об этом говорить — в кафе — самый старый из этих господ, довольствовался тем, чтобы сказать: — Ах, да! Наше маленькое дельце завтра утром! Это очень просто; начинаем точно в шесть часов; каждый сделает все наилучшим образом, и встретимся наверху! Очевидно, не правда ли, это уже чересчур, — заключил Бюшэ, а затем добавил с еще большим скептицизмом: — Если только они не хотели говорить в моем присутствии!
Немного раньше возвращения в M…кур я рассказал доктору о плане, задуманном мной во время поездки вдоль швейцарской границы и первого посещения С…баха. Это место располагалось вблизи от того, что казалось предназначенным стать новым фронтом, недалеко от границы и между тем, было довольно спокойным для работы. Оно, как мне представлялось, объединяло все необходимые преимущества. Саже вызвал Валери и меня.
— Вы теперь уже надышались воздухом нашего дома; вы знаете основные направления нашей работы и умеете отличать важное от несущественного. Я не хочу продлевать ваши муки в нашей среде. Доктор Бюшэ, который собирается расположиться на границе, предложил мне направить вас в С…бах. У нас будут, таким образом, два поста подслушивания вблизи от Швейцарии. Я сделаю так, чтобы вам присвоили звание капралов, затем вы станете переводчиками-стажерами и чем раньше, тем лучше, так как я желаю придать вам немного веса по отношению к офицерам, с которыми вы будете иметь дело. Но не потеряйте из виду, что исключительно ваше поведение вам придаст необходимую власть. Само собой разумеется, что вы поступите в распоряжение местного командования и будете оказывать ему все возможные услуги; но не забывайте между тем, что вы зависите исключительно от Главного штаба главнокомандования и подчиняетесь только мне. Никто не имеет право вас ни о чем спрашивать; вы сможете спокойно отвечать даже генералу, что вы не имеете право ничего говорить. Понадобится, естественно, много терпения, вежливости, чувства такта, так как я не хочу никаких историй. Колесо должно крутиться, но я не намерен слышать, как оно скрипит!
Глава 5. Золотая жила
Ноябрь приближался к концу, когда однажды мрачным и туманным днем одна из машин службы привезла Валери и меня, с нашими чемоданами и пишущей машинкой, к подъезду гостиницы «Корона» в С…Бахе. Мы сняли там по номеру, а питались в маленьком зале, предназначенном до войны для холостых служащих. А кто были в итоге мы сами, если не служащие, оставшиеся вне войны тыловые крысы, без точно определенных заданий и функций?
«Заниматься разведкой» — что может быть в действительности более расплывчатым, чем эти слова? Мы в этот момент еще и близко не знали обо всех тонкостях и всех поворотах профессии; если бы нам тогда сказали о шпионских школах, таких, которые позже появились у немцев в Берлине и в Бельгии и у нас в самом Париже, мы бы только улыбнулись. Сегодня в аналогичных обстоятельствах, когда границы так слабо охранялись от такого еще неловкого врага, каким вначале были немцы, я знал бы, конечно, что делать, но тогда, без специальных знаний, без опыта и я могу это сказать — без настоящей отваги, не зная, с какого конца подойти к проблеме, я видел себя стоящим у подножия стены без дверей и окон, и без лестницы, чтобы ее перелезть. У меня случались настоящие кризисы уныния, а мой компаньон, молодой и более горячий, подвергался им еще больше меня. Сколько раза я слышал его отчаянные возгласы: — Великий Боже, ну что мы тут делаем? В то время как другие сражаются на фронте, мы покрываемся плесенью в единственном секторе, где никогда ничего не происходит. Даже нет повода выстрелить из винтовки! Я чувствую себя полностью бесполезной тыловой крысой; мне стыдно.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
