Я притормозил еще на целый день. Но больше уже не мог.
— Черт побери! — воскликнул я, — что это за приказы, вредность которых смягчается со временем, как у микробов!
Дождь лил как из ведра.
— А найдется ли у вас пелерина? — спросил я Каваньетто.
Да, у него был один из этих больших черных плащей, которые зимой носят итальянцы, закидывая полу на плечо, чтобы прикрыть нижнюю часть лица и не вдыхать холодный и влажный от тумана воздух.
— Ну, тогда берите ваш плащ и идите со мной.
Через полчаса мы доехали на машине до наших последних постов; двести метров пешком под дождем и вот граница. Протянутая поперек дороги цепь преграждала проход, и перед этой цепью расхаживал швейцарский ополченец с полной амуницией. Итальянец перешагнул через это заграждение, а я остался по эту сторону. Вскоре он вернулся в сопровождении хозяина кафе, которому я холодно сказал, что недавние приказы отменены и «можно идти туда».
Под своим плащом Витторио был загружен как вьючный осел, но в сопровождении меня к нам не могли прицепиться ни таможенники, ни солдаты территориальных войск. Нам понадобилось совсем мало времени, чтобы вернуться в С…бах и подняться в мой номер.
Вот это урожай! Каваньетто опустошил свои карманы прямо на моем столе. Он все никак не мог закончить, и когда он думал, что больше ничего не осталось, то находил еще и еще. Эти письма накопились за десяток дней.
Не теряя времени, Валери и я приступили к сортировке.
Письма с фронта на столе, остальные на кровати! На первых влажная печать Feldpost[8] такой-то дивизии, такого-то корпуса, такой-то армии. Бюрократический дух немецкой организованности празднует там настоящие оргии; некоторые конверты несут печати бригады, дивизии, корпуса и армии, как тут можно ошибиться? И к тому же отправитель к счастью не забыл написать на обратной стороне свой подробный адрес, например: «Рядовой пехоты Гербер, 2-ая рота, 112-го Саарского полка, 14-го корпуса, zur Zeit im Westen[9].
Это не могло длиться долго, но в начале, конечно, мы смогли поставить точки над «i».
Мое сердце билось все сильнее, пока я лихорадочно бросал эти письма: одни на стол, другие на кровать. Затем я открыл несколько из них, которые показались наиболее интересными. Я не имел никакого права это делать, но я совершил, кажется, это характерное превышение власти. — Да ну! — говорил я сам себе, было бы все же странно считать, что у нас есть право убивать людей как кроликов в кроличьем садке, но нет права читать их письма!
Когда я собрал приблизительно сорок фронтовых адресов, я сел на велосипед и отправился на почту в Р. Там у меня состоялся телефонный разговор с капитаном Саже, о котором я не забуду, даже если доживу до возраста патриарха Мафусаила.
— Господин капитан, у меня наконец-то есть кое-что интересное. Очень интересное!
— Очень интересное, ого! Итак, я слушаю. Но не слишком быстро, чтобы я успевал брать на заметку!
— К такой-то дате такой-то пехотный полк такой-то дивизии такой-то армии был выгружен в городе Р. в Шампани. В ноябре такая-то дивизия переброшена из Фландрии на русский фронт. В ноябре…
— Достаточно! Достаточно! Не говорите больше ничего. И, прежде всего, откуда вы взяли все эти сведения?
Я все ему объяснился, не скрывая, что действовал в полном ведении о запрете.
— И вы сами брали эти письма?
— Да, господин капитан.
— И что вы намереваетесь с ними сделать?
— Отправить их адресатам.
— Ах!
— Да, чтобы они ответили как можно быстрее?
— И именно вы передадите ответы в Швейцарию, чтобы их отправили оттуда?
— Да, господин капитан. Чем больше напишут семьи, тем больше ответят солдаты, и мы очень в этом заинтересованы…
— Очевидно, очевидно. Но этот формальный запрет, как вы поступите с ним?
— …
— Хорошо, я не могу приехать сегодня, ждите меня завтра.
— Должен ли я продолжать читать эти письма, господин капитана?
— Продолжайте, продолжайте, какого черта!
Я позвонил доктору, чтобы он знал, как себя вести, а потом возобновил свою работу. Теперь я был абсолютно спокоен; я знал, что капитан очень умен, а Главный штаб очень жаден к новостям, чтобы пренебречь такой золотой жилой. Я оказался прав. На следующий день, когда приехал капитан, мы уже разобрали все солдатские послания; часто очень откровенные; только несколько писем были вскрыты немцами «по закону военного времени» как гласил штемпель на конверте. Это чтение приблизительно двухсот пятидесяти писем немецких солдат предоставляло замечательную информацию. Урожай был настолько обилен, что мне пришлось пренебрегать всем, что не касалось строго военных вопросов.
Я показал капитану Саже все пункты программы, которую я выработал в течение бессонной ночи. Он одобрил все, за исключением ответов семьям. Но было очевидно, что, если солдаты перестанут получать ответные письма, то сами будут писать намного меньше. Нужно было что-то придумать.
— Вы не отправите никакого письма, предварительно не прочитав; вы будете отвечать за это персонально. Если у вас не будет хватать на это сил и времени, попросите у меня подкрепление.
Затем, еще раз осмотрев все, он продолжил.
— Вы не можете больше оставаться в этом номере в гостинице, выполнение этого задания требует строжайшей секретности. Вам нужно бюро. Устройтесь надлежащим образом; если у вас возникнут расходы, сообщите мне.
Бюро нашлось быстро: я подобрал приятный домик, в котором раньше жил местный ветеринар, немец, исчезнувший в начале войны. Комендант Ласелль тут же привел нескольких солдат территориальных частей, которые привели дом в порядок. В нем было три комнаты на цокольном этаже; я из них сделал два кабинета и спальню для себя. Я попросил и получил без осложнений дневального, храбреца из территориальных войск, раньше занятого на копании траншей; он убирал кабинеты и охранял дом в обеденное время, потому что мы продолжали обедать в гостинице.
Когда все было устроено, я в этом отчитался капитану, который тотчас же пришел.
— Теперь вам нужен телефон, — сказал он, — вы не должны больше звонить направо и налево или терять целый час, пока вы доберетесь до Р.
Четыре дня спустя я напрямую связался с почтовым отделением в Р. и прелестной девушкой, которая продолжала им заведовать посреди войск и многочисленных тыловых служб. «Девушка Р.» прославилась во время рейда, который провел на французской территории патруль 14-го драгунского полка из Кольмара еще до объявления войны. В то время как небольшое местечко было в волнении, а французские таможенники и баденские драгуны обменивались выстрелами, Мадемуазель M. вместо того, чтобы терять голову, спокойно позвонила в Бельфор, рассказывая о том, что происходило на его глазах. Ее руководство, вероятно, посчитало, что эта молодая женщина стоит нескольких мужчин и, по просьбе капитана Саже, ее оставили на службе на передовой линии во время всей войны.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
