Читаем без скачивания Белая дыра - Николай Веревочкин

— И где же она, эта Неждановка? — прервал эти приятные воспоминания Прокл.

Главврач, не поворачивая головы, скосил на надоедливого гостя негодующий глаз.

— Дурачком прикидываешься? Какая тебе Неждановка со стороны дыры?

— Да-а-а-а, — заскучал Прокл, — влипли. Что делать-то будем?

— Да уж известно что, — со зловещей холодностью сказал мужичок и впервые повернулся к собеседнику анфас, обнаружив при этом неприятный дефект: на невидимой до этого Проклу стороне лица отсутствовал глаз. То есть он не был выколот или выбит, его просто вообще не было, с рождения. Ровное, гладкое место — и все. Главврач сделал рукой властный жест, приказывая подставить ухо поближе. Шепот его был погож на клокотанье кипятка в чайнике:

— Надо дыру вывернуть наизнанку. Понятно?

— Чего не понять, — отстранился Прокл. — Козе понятно.

— А зачем тебе в Неждановку? — неожиданно грозно вскричал главврач. — Чего ты там потерял, в этой Неждановке?

И вдруг снова перешел на шепот:

— Только жалко ее наизнанку выворачивать. Я тебе так скажу — настоящая жизнь только в дыре и возможна. Вывернешь ее — куда прятаться? — и снова закричал: — У нас один тоже такой лежал, из Неждановки. Нумизматом прикидывался. Монеты на кладбище искал, мерзавец!

Прокл отодвинулся, подумывая о самообороне, но главврач широко улыбнулся, обнаружив щербатость, и сказал ровным, спокойным голосом:

— Вывернуть дыру наизнанку можно запросто. Слушай сюда. Пузырь под озером, так? Под пузырем пять этажей, так? Лабиринт. Все в желтом. И тихо. А сверху посмотришь — озеро как озеро. Рыба плещется, кувшинки. Утки в камышах. Запомни название — Линевое. Здесь два Линевых. А пузырь в том, где серебряные тополя с южной стороны растут, а другой берег голый, каменистый. Пузырь в лунную ночь с кручи видать, когда ряби нет. Просвечивается. И они, в желтом, туда-сюда, туда-сюда снуют. Рыбы носами в пузырь тычатся. Линь золотой. Надо этот пузырь проколоть. Только, слушай сюда, снаружи его не проколешь. Надо как-то исхитриться внутрь попасть. Проколешь изнутри — дыра и вывернется наизнанку.

Главврач сочно чмокнул и показал руками, как смачно лопнет пузырь и все это вывернется наизнанку.

Раскрывши главную тайну дыры, он вздохнул с облегчением, но, вспомнив о дефекте лица, резко повернулся к Проклу непорченым профилем, сказав строго:

— А в Неждановку не ходи.

— Почему?

— Нельзя. Уходи из дыры, пока воронка не закружила.

— Куда идти-то?

— Из дыры один путь: по своим следам, пятясь задом. След в след, след в след… Только не выйдет у тебя след в след. Наплутал много. Непременно оступишься. Вернешься, а там уже все по-другому. И лес другой, и люди другие, и говорят на чужом языке. Так уж устроена дыра: не хочешь что-то терять — не уходи. А ушел — обратной дороги нету.

— Что же делать? — спросил Прокл сумасшедшего, заинтригованный его странной логикой.

— А ничего не делать, — ответил тот, зевая, — в дыре тоже жить можно. Только вывернуться надо.

— Как вывернуться?

— Наизнанку.

— Зачем?

Главврач понюхал портянку, проверяя степень готовности, и, удовлетворенный, ответил солидно:

— Затем, чтобы дыре соответствовать. Трудно жить невывернутым в вывернутом пространстве.

— И как это — вывернуться?

— А ты не беспокойся. Вывернут, — успокоил его главврач, аккуратно укутывая ногу в горячую портянку.

— Готово, — ткнул Прокл прутиком в сочный бок поросенка, — можно пробовать.

— Кто попробует, а кто посмотрит, — осадил его мужичок в золотых очках и хихикнул, довольный.

Прокл смутился.

— Хлеб есть? — спросил главврач, снимая поросенка с огня. — Давно я хлеба не видел. Забыл как пахнет.

Прокл скорбно замотал головой.

— А что у тебя есть?

— Да вот, — раскрыл рюкзак Прокл, — металлодетектор, спальник, книга…

— Книга? — вскричал главврач, вскакивая. — Ты сказал: «книга»?

В стеклах его очков жарко металось пламя, губы и протянутые руки тряслись. Сиплым, внезапно севшим голосом он прошептал:

— Дай!

И бухнулся на колени.

Привыкший к странностям владельца жареного поросенка, Прокл тем не менее оторопело уставился на него.

— Мне бы только посмотреть, — взмолился тот, неправильно расценив молчание Прокла, и быстро-быстро зашагал к нему с протянутыми руками, не вставая с колен. Большеголовый карлик с горящим глазом.

Вырвав из рук Прокла книгу, главврач раскрыл ее наугад и, все так же стоя на коленях, впился единственным глазом в серые строчки. При этом он жадно урчал и дрожал всем телом. Холодный пот выступил на его крутом черепе.

— Я возьму кусочек? — спросил Прокл, выламывая у поросенка мясистую ляжку.

Главврач посмотрел на него непонимающим, потусторонним взглядом и пробормотал вежливо:

— Конечно, конечно! Кушайте, кушайте…

После чего окончательно погрузился в текст и уже ни на что не обращал внимания, а только мелко дрожал и время от времени всхлипывал и облизывался.

Первую ляжку Прокл по-волчьи рвал зубами и глотал сочные куски не жуя. Набив желудок, он тем не менее не заглушил голод. Отломив вторую ляжку, Прокл протянул ее одноглазому, но тот к его радости отмахнулся, предпочитая пищу духовную. С каждой новой порцией мяса Прокл ел все медленнее.

— Интересно, — дожевывая хвостик, спросил он погруженного в запойное чтение сторожила дыры, — а этот поросенок домашний или дикий?

— Что, какой поросенок? — не понял главврач, но, осмотрев поверхностным взглядом груду тщательно обглоданных костей, ответил равнодушно: — Ах, этот. Этот дикий.

И вновь погрузился в запойное чтение. Вот что он жадно, как Прокл мясо, глотал строку за строкой: «Если вам скажут ученые мужи, что пространство и время связаны неразрывно, вы можете соглашаться и не соглашаться. Дело в том, что между пространством и временем есть маленькая щель. Невидимая винтообразная трещинка. Обнаружить ее невозможно. Но еще труднее протиснуться между невидимыми, но все сокрушающими жерновами. Даже боком. Даже после сорокадневного поста. Материальное существо способно лишь на секунду-другую заглянуть в запредельную щель одним глазом. Если с вами случится такая оказия, мой совет: используйте глаз, который вам наименее дорог…»

Читая эти откровения, главврач, потерявший больницу, посматривал поверх книги на Прокла единственным, но зорким глазом. И когда тот, отяжелев от обильной пищи, свалился у костра и заснул, психиатр пробормотал со злорадством, слегка разбавленным жалостью:

— Э-хе-хе, придурь русопятая! Сколько их не учи, а так простодырыми и живут. Поросенок! А ты попробуй излови здешнего поросенка. Надо же — пропуск в Задырье на крысобаку променял! Сколько этих тварей по лесу шлындает, а пропуск — он один. А крысобака, видать, домашняя была — во-первых, упитанная, а, во-вторых, ласковая.

С этими словами, прижав к себе обеими руками книгу неизвестного миру философа, одноглазый крадучись, на цыпочках отошел от костра и вскоре растворился в темноте, как сахар в чае.

Прокл нес на плече столбик от узорной чугунной ограды. Он был тяжелым, но очень красивым. Особенно набалдашник: четыре лица смотрят на четыре стороны света и у каждого — свое настроение. Жалко было бросать это произведение искусства в сырой, сумеречной чаще. Хотя и тащить неизвестно куда было глупо. Разве что назло чужому голосу. Прокл уже совсем было решил бросить приятную ему, но бесполезную вещь, как лес внезапно посветлел и кончился.

Пошли бесконечные огороды, обильно заросшие сорняками. Бурьян — выше человеческого роста и стоял так часто, что не давал упасть хрупким, обветшавшим плетням, колья которых прогнили от земли и стали доступны дождевым червям. Забор, через который попытался перелезть Прокл, рассыпался под ним в прах. Однако упругий бурьян, густо перекрученный «березкой» в белых, как бабочки, цветах, не пропустил через себя. В этом сорняке Прокл запутался, как щука в сети. Пройдя вдоль череды узких и длинных огородов, он спустился в низину. Земля в этом месте была коричнево-рыжей от глины, с белыми пятнами солончака, а огород представлял собой бесплодное, высохшее дно лужи, растрескавшееся от зноя такыром. Рыжие в трещинках плитки с белыми разводами и приподнятыми краями хрустели под ногами, как панцири мертвых черепах.

По этому проходу Прокл вышел на улицу. Перед домами, изъеденными древоточцами, стояли высохшие деревья без коры. Дожди и солнце сделали суходрев голубым. В носу першило от трухи. В вымершей и выцветшей деревне было тихо, пыльно и ветрено. Ни собак, ни ворон, не воробьев. Лишь равномерно гудел ветер, волнуя бурьян и раскачивая деревья. Казалось, этот звук исходил от вибрирующего солнца, зависшего в пустоте выцветшего неба. Прокл хотел заглянуть в окна ближайшего дома, но густая непроницаемая пыль изнутри и снаружи, покрывшая стекла, не дала ему это сделать. Он лишь услышал мерзкий шорох тьмы невидимых жуков-древоточцев.