Читаем без скачивания Тысяча забытых звёзд - Мария Чурсина

Он увидел то, чего ждал: дверь была плотно подпёрта скамейкой, и в полумраке последнего лестничного пролёта тяжело дышал ветер.

— Хоть бы фонарик взять догадался, — проворчала Влада и зашагала вниз.

Со скрипом двинулась лавка. Влада брезгливо отряхнула руки одну о другую и взялась за дверную ручку. Вмёрзшая в косяк дверь долго не поддавалась, а когда всё-таки открылась, из подвала дохнуло плесенью и сыростью, так что почувствовал даже Кир, стоя на середине лестницы. Влада отпрянула.

Она помялась у порога, заглянула в столовую, потом обернулась к Киру.

— Что нужно сделать?

— Отпустить её. Скажи ей, что она может быть свободна. Ну, помнишь, всё равно, как ты это скажешь. Главное, чтобы она ощутила.

Влада открыла дверь пошире и вошла в столовую. Остались только её шаги по кафельному полу — смазанные удары каблуков. Кир ждал тихого напева или речитатива полушёпотом, как она любила, но слышал только шаги. Они замерли и снова зазвучали в кристально-снежной тишине школы.

Она вышла, непонимающе глянула на Кира. Дверной проём чернел старой раной.

— Там ведь никого нет.

Кир не сразу нашёлся, что ответить.

— Ты точно уверена?

Она пожала плечами.

Предпраздничная ночь пахла еловыми ветками и старым серпантином. Зарина увешала им все люстры и ручки шкафов, и искусственный дождь серебрился в луче коридорного света.

Влада спала как мёртвая, отвернувшись лицом к стене. Наверное, она всё-таки нашла таблетки, потому что без них она просыпалась от каждого шороха. Кир прислушивался к её неровному дыханию.

Он надеялся, что сможет привыкнуть к ней — новой, но ощущение горькой потери иногда становилось сильнее здравого смысла. Кир понятия не имел, что говорить ей, как говорить и говорить ли вообще. Хотелось попросить прощения за то, что уехал в том августе, но об этом она вряд ли вспомнит.

Где та девушка, которая подвешивала под потолок связки полевой мяты и лаванды?

Завтра всех в доме закружит суета: уборка, готовка, Зарина примется наряжать растущую в палисаднике ёлку. Кир уже теперь знал, что Влада сядет на привычное место у кухонного стола — спиной к окну — и будет смотреть безучастно. А он уже в сотый раз будет убеждать себя, что ничего страшного не случилось, что действие таблеток пройдёт, и она вернётся.

Кто знает. Может, в путанице реальностей настоящая Влада осталась в том августе, когда стояла на крыльце и махала рукой вслед его машине, а в декабре появилась другая Влада, и она выбросила в корзину недописанную диссертацию, закупилась лекарствами и решила навсегда отрезать от себя смутное прошлое. Но так думать нельзя, мало ли, до чего так можно додуматься.

Замигал экран мобильного, брошенного на столе. Кир поднял его: «Виктор Юрьевич», девятый или десятый вызов за сегодняшний день. Хорошо, что телефон у Влады он тоже отобрал и выключил звук.

Она ещё спала, когда в доме началась суматоха. Зарина съездила в районный центр и вернулась с пятью пакетами продуктов, громко жалуясь на очередь и обледеневшие дороги. Отец на кухне громко включил новости, транслирующие приторно-праздничные сюжеты.

Дом был пронизан лучами солнца, многократно отражёнными в снежинках. Кир вошёл в комнату на втором этаже: Влада спала в той же позе, отвернувшись к стене, и не проснулась, даже когда предсмертно скрипнула дверь. Он бросил на кресло куртку и тёплый свитер.

— Поднимайся.

Влада нехотя пошевелилась. Видно, она всё-таки не спала, просто не хотела, чтобы её трогали.

— В чём дело?

— Поднимайся и пойдём.

Она встала — в длинной футболке. Совершенно не стесняясь Кира, стала одеваться. Она делала всё потрясающе медленно, и никак не попадала ногой в штанину, а потом — промахивалась мимо горловины свитера и путалась в нём, слишком большом, с отцовского плеча.

Ничего не спросила — куда они идут и зачем. И с кухни их ухода никто не заметил, это и к лучшему. Кир не знал, как стал бы объясняться.

Улицы посёлка сделались сегодня ещё тише обычного. Холодно было — не лаяли даже замёрзшие собаки, несказанные слова замерзали в горле. Влада, наверное, почувствовала что-то, потому в конце улицы впервые взяла Кира за руку. Пальцы — ледяные. Перчатки у неё были, но в кармане, если не заставишь надеть — так и будет мёрзнуть.

На одно мгновение она сделалась прежней, но потом знакомая улыбка превратилась в нарисованную гримасу куклы, а нежное касание — в пластиковое.

Так — за руку — он довёл её до школы. За ночь их вчерашние следы замело, ветер опять перетащил смежные барханы с места на место, и дверь была захлопнута.

— Я туда не пойду, — сказала Влада твёрдо. Возможно, теперь она ощущала угрозу гораздо сильнее, но Кир держал её за руку, и сбегать она бы не стала: это сколько же воли нужно, чтобы бежать, у неё столько не осталось. — Зачем нам опять туда идти? Я же сказала, что в подвале никого нет.

— Пойдём.

Она упиралась. Следы в снегу делались длинными и бесформенными, наст трескался. Влада вцепилась в ладонь Киру обеими руками, поцарапала. Ногти её были короткими и нестрашными, и кричать она не могла. Да и что толку кричать — вблизи старой школы был только детский сад — не старый, но закрытый на праздники, — и бетонная стена завода. До жилья по снежному насту шагать и шагать.

Дверь поддалась легко, как будто ждала их появления. К школьных коридорах ещё хранились вчерашние следы, как древние реликвии. Часто дыша, Влада прижалась к стене. Пока она вырывалась, она успела заметить пистолет под курткой Кира. Ветер захлопнул дверь за ними.

Подвал был открыт, лавка — отодвинута в сторону. В полумраке последнего лестничного пролёта валялись старые доски, поломанные стулья. Влезь неосторожно — переломаешь ноги. Влада смотрела на Кира исподлобья, короткие волосы падали из-под капюшона на лицо.

— Ты с ума сошёл? Объясни мне. Чего ты хочешь? Кир, мне страшно! — Она старалась говорить спокойно, но эту последнюю фразу прокричала в подступающей истерике.

Глупо было бы утверждать, что он не нервничал. Сердце колотилось ничуть не медленнее, чем у Влады. Но на лицо намёрз панцирь спокойствия.

Влада увидела что-то в его глазах, то, что ответило на её вопрос. Она развернулась и рванула к лестнице на второй этаж. Не учла только, что слежавшийся снег и ледяная корка под ним не дадут ей подняться. Она увязла почти по пояс и повалилась, едва успев выставить перед собой руки.

«Нельзя верить. Она будет уговаривать, умолять, плакать, но верить нельзя. Дашь слабину — и тут же проиграешь».

Кир подцепил её за капюшон и стащил вниз.

— Чего ты хочешь? — Она простужено шмыгала носом и дрожала.

— Хочу вернуть тот август, когда ты заняла её место. — В горле тоже поселился мороз, потому и голос был хриплым. Кир держал её за полупустую куртку — она была такая худая, что выпадала даже из собственной куртки, такая — чужая, не его.

— Ты с ума сошёл, — сдавленно проговорила Влада. Её глаза сделались большими и тёмными. Она не вырывалась больше, только смотрела. — Ты же сошёл с ума, это тебя нужно лечить, а не меня. Ты шутишь, скажи, что шутишь.

Она заплакала, стиснув зубы, и почти не сопротивлялась, пока Кир тащил её по лестнице в подвал. Сзади снегом осыпалось прошлое. Всё, что он знал: этого декабря не существует. Всё оборвалось в августе, когда он уехал и оставил Владу здесь, а что было потом — сон, ложь, насмешливая гримаса реальности.

«Она будет притворяться, некоторые сущности очень искусно притворяются людьми. Нельзя верить, нельзя».

В один момент Влада извернулась и расстегнула молнию на куртке. И бросилась вверх по лестнице в одном свитере, оставив куртку в руках Кира, как будто ящерица — хвост. Он рванулся, поймал её за локоть.

На скользких ступеньках она не удержались. Влада ухватилась за перила, но всё равно упала, локтями и коленями впечатавшись в ступеньки. Хрустнуло старое дерево — сломались перила, и труха посыпалась в темноту под лестницей.

«Она станет бороться за свою жизнь, и выдаст себя, когда поймёт, что обречена».

Зубами и ногтями Влада вцепилась в его руку. Кир развернул её и толкнул вниз, в полумрак подвала, где под лестницей наискось стояла лавка и были навалены старые доски.

Загрохотал обрушившийся хлам. Она упала и тогда, наконец, закричала.

Хуже быть не могло. Хотелось застрелиться самому, чтобы завершить всё одним росчерком. Заставляя себя дышать, Кир спустился на пару ступенек ниже и замер. Потому что за спиной осыпалось крупными хлопьями прошлое и канувший в бездну август, а впереди — темнела пасть подвала.

Влада полулежала на полу, между рухнувшими досками и стулом с отломанной спинкой, её нога была неестественно вывернута.

— Пожалуйста, не надо, — заговорила она. — Пожалуйста, это же я. Я не занимала ничьё место. Ну очнись же.