и на телефоне доверия дух был попроще — народ там собрался разный, более демократичный, менее честолюбивый и одетый кто во что горазд. Работников Центра в их большинстве мы считали бездельниками, а кем они считали нас — не знаю.
Беда у службы была одна, но существенная: многие работавшие там просто не знали психиатрии как таковой — начав работать сразу в Службе, они не могли зачастую отличить душевнобольного от человека под гнетом тяжелых обстоятельств — тех самых, о которых так красочно и с южным темпераментом говорила Амбрумова: «И вот человек, ахваченный острай душевнай болью, приходит к вам на прием!» Старались видеть во всем «острую душевную боль».
Амбрумова хотела создать «психопатологию психически здорового человека».
Был даже специальный стандартный диагноз для нашего пациента. Он был очень длинным, и я помню его только частично — «непсихотические что-то там реакции у акцентуированной личности».
Хотя видеть именно эту «остраю душевнаю боль» получалось не всегда — если, например, симпатичная девушка жаловалась на трудности в семейной жизни, которые заключаются в том, что муж читает ее мысли и на них воздействует, то наша служба мало чем могла ей помочь.
Вы уж извините, что много пишу о себе и Айна Григорьевна проходит по рассказу фигурой не очень значительной, но, может, о ней надо писать кому-нибудь другому, владеющему пером лучше меня и умеющему обходить «скользкие места». А у меня, скорее всего, получится попытка зарисовки пред перестроечной московской психиатрии.
Наше, то есть моих друзей по «службе» отношение к Айне Григорьевне вернее всего описал Пушкин в стихотворении «19 октября» — только он писал о царе Александре I: «Он взял Париж. Он основал лицей», а Айна Григорьевна Парижа не брала, а основала Cлужбу, под эгидой которой нам так славно жилось.
Вот так, колобком, и закатился я осенью 1985 года на работу в «Центр превенции экстремальных состояний» (прошу учесть, что с легкостью могу переврать какое-нибудь официальное название — копаться в недрах Интернета для уточнения этих деталей мне неохота, так что если поймаете меня на неточности, то простите великодушно и поправьте, если эта поправка существенна).
Айна Григорьевна Амбрумова — научный руководитель Центра, который находился в НИИ Психиатрии РСФСР, — выдвинула следующую гипотезу: в самоубийстве решающую роль играет не болезнь, а факторы, окружающие человека, пусть даже и серьезно психически больного. Если на эти факторы воздействовать, если мобилизовать на защиту пациента от самого себя семью, работу и т. д., то можно удержать его от этого поступка.
«Самоубийство — это всегда крик о помощи», — сказал ктото умный. И важно услышать этот крик ДО несчастья.
Айна Григорьевна осуществляла научно-методическую работу службы превенции суицидов, а практически деньги платили районные психоневрологические диспансеры — работающие в службе считались сотрудниками ПНД, но это был страшный секрет — кабинеты социально-психологической помощи были рассованы по районным поликлиникам и прием осуществляли анонимно. Хоть горшком себя назови, только запомни, как назвался, — чтобы в следующий раз можно было найти карточку.
Таким образом, получалось двойное подчинение — Центру и диспансеру.
Главврачом психоневрологического диспансера, в котором я числился, была Фира Львовна Пассер. Диспансер этот занимал отдельный особнячок прямо напротив Театра Ленинского комсомола. Самый центр Москвы — и руководила им старая беспартийная еврейка.
Как-то Фира Львовна с Айной Григорьевной изволили поссориться, и Амбрумова кричала на Пассер: «Старуха! Дура!» Злые языки говорили, что Айна Григорьевна была на пару лет старше Фиры Львовны. Ох уж эти злые языки! Но назвать Айну Григорьевну «старухой» язык бы не повернулся.
Величественная была женщина — при маленьком росте держалась совершенно царственно. Она организовала маленькое государство в государстве, своих сотрудников и ругала нещадно, и с той же пылкой страстью защищала.
С сотрудниками случались накладки — и романы с пациентками, и романы между сотрудниками, и обычное российское пьянство.
Как-то на общем ежемесячном собрании всей службы она метала громы и молнии — кто-то из сотрудников кабинетов проштрафился.
Обращаясь к одному из сотрудников самого центра — ближайшего, так сказать, круга и ее штаба, — Амбрумова велела взять вот такой гвоздь (она показала расстояние между разведенными указательными пальцами), потом критически посмотрела на изображаемую ею длину гвоздя, что-то прикинула и развела пальцы куда шире — «нет! вот такой!» — и забить этим гвоздем дверь на кухню. Чтобы не покидали своих рабочих мест!
Почему-то мне тогда казалось, что везде в мире существует нечто, в той или иной степени похожее на нашу службу (которая была «не опасна, не трудна и на первый взгляд как будто не видна, не видна она как будто на второй…»). Просто был взят существующий где-то макет и перенесен на российскую почву.
Оказалось, что это совсем-совсем не так!
Похоже, в мире ничего подобного не существует. По крайней мере, я об этом не слышал и не читал.
СССР была страной богатой, не чета другим странам, поэтому деньги на это в СССР были выделены, а другие страны оказались равнодушными к отчаявшимся своим гражданам и ничего подобного у себя не создали.
Правда, напрашивается некоторая аналогия с Принципом Неуловимого Джо — который оттого и неуловим, что он на фиг некому не нужен и никому за ним гоняться неохота, но тут уж понимайте как хотите!
Чем же занимался я там, и кому помогал?
Как я уже писал, спланирована работа по превенции суицидов была так — «скорой помощью» являлся телефон доверия, поликлинической службой — кабинеты социально-психологической помощи, а еще был кризисный стационар — отделение в больнице, куда госпитализировали особенно сильно пострадавших от тяжелых жизненных обстоятельств.
Вообще, трудно представить себе, что можно было в период, который в памяти народной, скорее всего, останется как застойный, придумать эту службу, что само по себе нелегко, а придумавши, воплотить это в жизнь.
Какие силы заставили завращаться этот механизм?
Остается только гадать.
Я работал в кабинете социально-психологической помощи и чуть-чуть — на телефоне доверия.
Можно очень кратко, но довольно точно охарактеризовать нашу работу. Была такая детская передача «Делайте с нами, делайте как мы, делайте лучше нас!», по аналогии с этой передачей я называл нашу систему «Рыдайте с нами, рыдайте как мы, рыдайте лучше нас!». Прием осуществлялся, как я уже писал, анонимно. Кабинет наш был расположен в самом центре города — напротив второго выхода из Елисеевского магазина, того, что выходит в Козицкий переулок. Там, на территории поликлиники для старых большевиков, и находился наш кабинет. Большевики периодически старались нас изгнать, но мы держались.
Хочется отметить, что лечили большевиков так здорово, что
