А еще эти тупые парни из университетского братства смотрели на меня свысока из-за того, что мой вес превышает дурацкие стандарты.
Но кому охота бегать за парнями из братства? Я хочу быть с парнем, у которого интересы простираются дальше ближайшей вечеринки. С тем, кто мечтает переделать мир к лучшему – вот как Эндрю. Хочу быть с парнем, понимающим, что в девушке важен не размер талии, а размер сердца – как понимает это Эндрю. Хочу быть с парнем, который замечает не только внешность девушки… который способен заглянуть ей в душу – как Эндрю.
Вот только… судя по реплике Алистера, похоже, Эндрю все же не смог заглянуть мне в душу в ту ночь у «МакКрэкен Холла».
И еще эти помидоры. Я же СКАЗАЛА Эндрю. Вернее, написала, что терпеть не могу помидоры. Один-единственный продукт, который я не выношу. Я даже пошла дальше и очень пространно рассказала, как ужасно было расти в полуитальянской семье, ненавидя помидоры. Мама постоянно чанами тушила томатный соус для спагетти и лазаний. На заднем дворе у нее была огромная плантация помидоров. Именно я обязана была их пропалывать, потому что не могла дотронуться до этих ужасных красных уродцев и не участвовала в сборе урожая.
Я говорила об этом Эндрю в ту ночь, три месяца назад, которую мы провели в дыму под звездами – я в полотенце, он в футболке с «Аэросмитом» (наверное, был прачечный день) и значком старосты.
А он не слушал. Не услышал ни слова из того, что я ему рассказывала!
А вот сообщить своей семье, что я – толстуха, не забыл.
Неужели я ошиблась? Может, как однажды предположила Шери, я люблю воображаемого Эндрю и домыслила все качества, которые хотела бы видеть в нем?
Неужели она права, и я упрямо не желаю замечать, какой он на самом деле, только потому, что с ним было так здорово заниматься любовью? Неужели я боюсь признать, что мое влечение к нему чисто физическое?
Я два часа не разговаривала с Шери, когда она мне это сказала. Потом она извинилась.
Но вдруг она права? Ведь Эндрю, которого я знаю, никогда бы не сказал братьям, что я толстуха. Эндрю, которого я знаю, вообще не заметил бы, что я толстая.
– Лиззи? – голос Шери трещит в трубке, которую я прижимаю к щеке. – Ты там умерла?
– Нет, я здесь, – в трубке по-прежнему фоном гремит рок-музыка. Шери, как видно, ничуть не страдает от смены часовых поясов. Ее парень не на работе. Вернее, на работе, но работают они вместе. – Я просто… Ладно, мне пора. Я тебе потом позвоню.
– Погоди, – говорит Шери. – Так ты все-таки поедешь со мной в Нью-Йорк осенью?
Я вешаю трубку. Нет, я не разозлилась на нее, просто… устала.
Не помню, как вымылась, переоделась в пижаму и дотащилась до кровати. Только знаю, что был уже миллион часов пополуночи, когда Эндрю осторожно разбудил меня. Хотя на самом деле всего двенадцать – по крайней мере, на часах, которые сует мне под нос Эндрю.
Я как-то внимания не обращала, что он носит светящиеся в темноте электронные часы. Это как-то… немодно.
Но, вероятно, они нужны ему. Должен же он видеть, сколько времени, когда вкалывает в полутемном, освещенном свечами ресторане…
– Извини, что разбудил. – Он стоит у моей подвесной койки. Кровать подвешена так высоко от пола, что ему даже не приходится наклоняться, чтобы шептать мне на ухо. – Я просто хотел убедиться, что ты в порядке. Тебе ничего не нужно?
Я щурюсь на него в полутьме. Лунный свет просачивается в единственное узенькое оконце прачечной. Эндрю, насколько мне видно, в белой рубашке и черных джинсах – униформе официанта.
Не знаю, почему я сделала это. Может, потому, что мне весь вечер было одиноко и я чувствовала себя подавленной. Или потому, что еще до конца не проснулась.
А может, потому, что действительно люблю его. Но я вдруг села, взяла его за воротник рубашки и прошептала:
– Эндрю, все так ужасно! Твой брат Алистер сказал, что ты называл меня толстухой. Это же неправда?
– Что? – смеется Эндрю, уткнувшись носом мне в шею. Он любитель тыкаться в шею, как я смотрю. – О чем ты?
– Твой брат Алистер сказал об этом.
Эндрю отрывается от моей шеи и пристально смотрит на меня в лунном свете.
– Погоди, – говорит он. – Он так сказал? Ты что, из меня шута горохового делаешь?
– Не знаю ничего ни про какой горох, но это правда. «Толстуха» – именно это слово он употребил.
Запоздало понимаю, что Эндрю может разозлиться на брата.
– Эндрю, прости, – говорю я, обняв его за шею, и нежно целую. – Зря я вообще подняла эту тему. Алистер, похоже, просто дурачил меня. А я и повелась. Забудем об этом.
Но Эндрю, похоже, не собирается ничего забывать. Он крепче прижимает меня к себе и произносит в адрес брата несколько крепких выражений, которые шепчет мне прямо в губы. Потом добавляет:
– Я считаю, ты выглядишь потрясающе. И всегда считал. Конечно, когда мы познакомились, ты была полнее, чем сейчас. Когда увидел тебя в этом китайском платье, даже сразу и не узнал. Глаз не мог отвести и все думал, кто этот счастливчик, которому выпало встречать такую красотку.
Я только моргаю. Почему-то его слова не радуют меня. Может, это потому, что он все же немного пришепетывает и у него выходит «срафу не уфнал тебя».
– Потом я слышу объявление, подхожу и вижу, что ты – это ты, и понимаю, что я – тот самый счастливчик, – продолжает Эндрю. – Жаль, что пока все идет шиворот-навыворот – с квартирой приятеля не вышло, у тебя нет нормальной кровати, и мой братец – идиот, да еще мой поганый рабочий график. Но я хочу, чтобы ты знала, – он обнимает меня за талию, – я безумно рад, что ты приехала. – И вот тут он наклоняется и снова целует меня в шею.
Я киваю. Но как бы мне ни нравилось, когда меня целуют в шею, мне не дает покоя еще одна вещь.
– Эндрю, есть еще кое-что.
– Да, Лиз, что такое? – спрашивает он, а его губы приближаются к мочке моего уха.
– Дело в том, Эндрю, – говорю я медленно, – что я… я…
– Да что такое?
Я набираю в грудь побольше воздуха. Я должна это сделать. Я должна сказать, иначе это будет стоять между нами все время, пока я здесь.
– Я просто ненавижу помидоры, – выпаливаю я наконец.
Эндрю поднимает голову и непонимающе смотрит на меня. А потом начинает хохотать, как безумный.
– Господи, – шепчет он. – Точно! Ты же писала об этом! Мама спрашивала, что ты любишь, чтобы именно это приготовить к твоему приезду. Но я никак не мог вспомнить. Я помнил, ты говорила что-то о помидорах…
Я стараюсь не принимать услышанное близко к сердцу. Эндрю уже просто гогочет. Рада, что он находит эту ситуацию такой забавной.
– Моя бедная девочка. Не волнуйся, я ей намекну. Иди сюда, дай я поцелую тебя еще. – Что он и делает. – А ты крепкий орешек, как я погляжу.
