шоферские руки. Но и это не облегчило положение. Двигались очень медленно, больше стояли, чем ехали. Наконец всем стало ясно, что без бульдозера до Мензелинска никому доехать не удастся. Все машины встали на днища, утонув колесами в глубоком снегу. Наступила зимняя ночь. Ждать рассвета казалось мучительным и даже невыносимым: машины в длинной и высокой по бокам снежной траншее закидывало сверху свежим снегом.
Мой друг вышел из машины и пошел на разведку в голову колонны. Спустя некоторое время он вернулся с маленькой надеждой: появился слух, что в Мензелинск пробивается из какой-то дальней деревни свадебный кортеж по этой же дороге в сопровождении бульдозера. Зять мне сразу сказал, что это наш единственный шанс выбраться из снежного плена.
Вскоре мы и в самом деле услышали звуки мощного трактора. А при свете его фар мы разглядели, что это вовсе не бульдозер, а похожий на тяжелый немецкий танк челябинский трактор С-80. Сзади на тросах он волочил две легковушки: в одной сидели невеста и жених со свидетелями, а в другой – родители молодых. Объезжая нашу колонну, он не очень удачно маневрировал и затащил легковушку с молодоженами на обледенелую глыбу старого смерзшегося снега. В результате сорвалась дверь легковушки. Случилась заминка. Молодоженов стало обдавать холодом и закидывать снежком. Они находились как раз напротив нас. Зацепить дверь им по-настоящему не удалось. Жених и свидетель согласились дальше придерживать ее на веревках на оставшемся пути. Заглянув в салон нашей машины, они поняли, что место для невесты в ней найдется. Они дружно согласились посадить ее рядом со мной, а нашу машину тоже взять на буксир. Жених полушутя-полусерьезно предупредил меня: «Из-за чрезвычайных обстоятельств отдаю тебе невесту временно на сбережение, смотри, не балуй!». Нашу машину под третьим номером тросом подцепили к свадебному тракторному кортежу, и мы поехали, точнее поплыли на днище по рыхлому снегу.
Мы с зятем почти ликовали, довольные подвернувшейся удачей. Я радовался заметно больше зятя. И как тут было не радоваться: до самого Мензелинска я сидел бок о бок с нарядной невестой, временно исполняя добровольно и добросовестно роль дорожного жениха. А настоящий жених зря беспокоился, предупреждая меня: во всю баловал на дороге только ночной буран. Невеста дорогой заметно волновалась. Она говорила мне, что погода все испортила, что это плохая примета на будущее. Я как мог успокаивал ее, приводил в пример случай с молодоженами в пушкинской «Метели». Пушкина она читала и знала, чем в «Метели» закончилось дело. Мое игривое состояние постепенно передалось и ей. Она успокоилась и радовалась тому, что свадьба ее не сорвалась, несмотря на капризную погоду. Она вся лучилась внутренним восторгом, предвкушая свадебные торжества и долгую счастливую жизнь со своим избранником.
У Мензелинска мы расстались с молодоженами и их родственниками, пожелав жениху и невесте большой любви, счастья, маленьких и здоровых детишек и всяческих жизненных благ. Мы отцепили машину и на радостях покатили в родной Нижнекамск. Тогда нам действительно крупно повезло. Вскоре мы узнали, что оставшиеся в снежной ловушке рыбаки ночевали, разжигая костры в холодной ночи. Высвободил их только к вечеру следующего дня бульдозер, расчищавший дорогу.
Браконьеры
С соседским дружком Толькой мы рано начали бегать на Кичуй. Уже в восемь лет в теплое время года мы много раз бывали там. До реки было примерно 2,5 км пути. Но что нам это расстояние! Вприпрыжку, шлепая босыми ногами, утопающими по щиколотки в теплой и мягкой пыли, мы радостно бежали туда.
На лугах уже в середине мая можно было поживиться витаминной травкой «дикушей», а чуть позднее, к сенокосу, и борщовками. Эти травки мы любили, да и нужда заставляла наш организм извлекать из них хоть какие-то калории для поддержания тлеющей жизни. С травы мы и на Кичуй бегали резвее. А в самый разгар лета у реки было еще лучше: на холмах созревала сладкая клубника. В зарослях же ивняка бурела и чернела кислая, но сверхвитаминная смородина. Там же забирались мы и на деревца черемухи и сосали черные, как смоль, вяжущие ягоды, поплевывая вниз косточки. Наши губы и особенно зубы окрашивались при этом в цвет сапожного крема. Ягодами мы лакомились всласть и досыта. Иногда даже набирали их в горшки и бидончики домой. Сахара в деревне практически не было, поэтому никто, даже «зажиточные» люди, варенья тогда не варили. Если ягод было много, их сушили на зиму. Это делали часто на листах в русской печи, где также выпекали и «хлеб» – наполовину с травой и картошкой. Сушеные ягоды зимой шли в пироги, которые стряпали на Рождество и Крещение.
Несколько позже, в 10-12 лет, глядя на старших, мы смастерили удочки. Они были очень примитивны и грубы: крючок из гнутого гвоздя, а леска-веревка из волос конского хвоста. Современная рыба, чудом выжившая под тяжелым прессом «цивилизации», и на километр не подплывет к такой снасти: она будет шарахаться от нее, как от пугала. А тогда в Кичуе рыбы было много. Видимо, по весне она заплывала из Шешмы, в которой ее было столько, что там образовывались рыбные заторы и пробки, наподобие тех, что создаются на улицах Москвы из машин.
Кичуйская рыба не пугалась никакой снасти, лишь бы на крючке было хоть что-нибудь насажено. На насадку она бросалась, как голодная дворняжка на лакомую косточку, и глотала с крючком любой толщины и размера. По всей водной поверхности реки красовались стаями отменные голавли. Вся река представлялась с берега огромным аквариумом, напичканным увесистыми рыбами.
Взрослые рыбаки никогда не возвращались с Кичуя с пустыми руками: домой приносили голавлей и сорожек такого размера, что теперь не поймать и в Каме, даже если бросать в нее самую изощренную удочку непрерывно годами. Вот что произошло с рыбой в течение моей жизни! Ее количество уменьшилось в естественных водоемах как минимум в 1000 раз.
На реке мы купались от души и часто баловались больше, чем рыбачили. Но и в этой кутерьме и суматохе умудрялись подцепить на удочку хорошенького голавля или сорожку. Меньше 1 кг веса они практически и не попадались. С Толькой мы заразились рыбалкой и стали бегать на Кичуй с раннего утра, наказав еще вечером разбудить нас на зорьке вместе с табунами. А скотину в табун выгоняли тогда со двора не позднее 4 утра. Бедные женщины, как и когда они успевали к этому времени подоить вручную корову, которая летом всякий раз давала 10 литров молока за один раз?
Часто в утреннем тумане
