Его возня разбудила Квамуди, который мирно спал в привычной для себя обстановке.
Они разговорились, в основном о голоде и жажде, от которых одинаково страдали.
– Потребуй еды и питья, – предложил Оброски, – и кричи до тех пор, пока не принесут.
Квамуди решил, что это неплохая идея, и приступил к ее реализации. Результат не заставил себя долго ждать. Минут через пять один из стражников, спавших снаружи, проснулся и вошел в хижину.
В это время двое других пленников тоже проснулись и уселись на пол. Один из них сидел ближе к двери, чем его товарищ, поэтому он оказался первым на пути стражника, который не долго думая огрел его древком от копья по голове и по спине.
– Если еще будете шуметь, – прорычал охранник, – я вам языки поотрываю!
– Да, – резюмировал Оброски, – идея себя не оправдала.
– Что вы сказали, бвана? – переспросил Квамуди.
Утро сменилось полднем, а вся деревня еще спала. Дикари отсыпались после ночной оргии. Наконец показались женщины, которые принялись готовить завтрак.
Спустя час к хижине подошли воины. Они вытащили пленников наружу и поставили их на ноги, предварительно развязав веревки. Затем они повели узников к большой хижине в центре деревни. Это было жилище Рангулы, вождя бансуто.
Рангула восседал на низком стуле, установленном перед входом в хижину.
За его спиной толпились наиболее влиятельные члены племени, а по краям, образуя широкий полукруг, стояли остальные воины – тысячи дикарски разрисованных людей из многих деревень Бансуто.
Из дверного проема хижины за всем происходящим наблюдали жены вождя, а стая ребятишек вертелась у них под ногами.
Рангула взглянул на белого пленника из-под нахмуренных бровей и что-то сказал.
– Что он говорит, Квамуди? – спросил Оброски.
– Он интересуется, что вы делали в его стране.
– Передай ему, что мы только проходили через эту территорию, что мы друзья и что он должен отпустить нас.
Когда Квамуди перевел слова Оброски Рангуле, тот громко рассмеялся.
– Скажи белому человеку, что только вождь, более могучий, чем Рангула, вправе говорить ему слово «должен», но на свете нет вождя более могучего, чем Рангула.
Он на секунду задумался и затем добавил:
– Белый человек будет убит, как и все его люди. Он был бы убит еще вчера, если бы не был таким большим и сильным.
– Он потеряет свою силу, если его не будут кормить и поить, – сказал Квамуди. – Никто из нас не пойдет вам на пользу, если вы будете морить нас голодом и не давать воды.
Рангула задумался над словами Квамуди, посовещался со своими приближенными, затем поднялся и подошел к Оброски. Он пощупал рубашку белого человека, что-то приговаривая при этом, но особенно его поразили ботинки и брюки.
– Он требует, чтобы вы сняли свою одежду, бвана, – перевел Квамуди. – Он хочет забрать ее.
– Всю одежду? – переспросил Оброски.
– Да, бвана.
Измученный бессонницей, страданиями и страхом, Оброски полагал, что кроме пыток и смерти на его долю больше не выпадет других испытаний, но теперь мысль о наготе возбудила в нем новую волну страха. Цивилизованному человеку одежда придает уверенность, которую он теряет при раздевании.
Оброски не посмел отказаться.
– Скажи ему, что я не могу снять одежду с завязанными руками.
Квамуди перевел его слова, и Рангула приказал развязать Оброски руки.
Белый человек расстегнул рубашку и передал ее вождю. Затем тот указал на ботинки. Оброски сел на землю, медленно расшнуровал их и снял. Рангулу заинтересовали носки белого человека, которые вождь стащил собственноручно.
Оброски встал и замер в ожидании.
Рангула ощупывал его мускулы и о чем-то переговаривался со своими соплеменниками. Затем подозвал рослого воина и поставил рядом с белым. Оброски был чуть ли не на голову выше негра.
Туземцы восхищенно загалдели. Рангула дернул Оброски за брюки и ухмыльнулся.
– Он хочет и их, – сказал Квамуди.
– О, Боже! – воскликнул Оброски. – Попроси его сжалиться надо мной! Должен же я хоть что-то иметь на себе.
Квамуди повернулся к вождю, и они быстро заговорили, отчаянно жестикулируя при этом.
– Снимай, бвана, – устало произнес Квамуди. – Ничего не поделаешь. Он говорит, что даст тебе, что надеть.
Сняв брюки, Оброски услышал хихиканье девушек и женщин, стоявших позади. Но унижения на этом не закончились – Рангулу просто заворожили шелковые трусы, которые остались на пленнике.
Когда и они перешли в руки вождя, Оброски почувствовал, как горячая волна стыда окатила его.
– Скажи ему, чтобы он дал мне что-нибудь надеть, – попросил он Квамуди.
Услышав его просьбу, Рангула громко рассмеялся, но, повернувшись, что-то громко приказал женщине в хижине. Через минуту она вернулась и бросила к ногам Оброски грязную набедренную повязку.
Вскоре после этого пленников отвели обратно, но теперь ноги им не связывали, а у Оброски оставили свободными и руки. Пока он развязывал веревки своим товарищам по несчастью, пришла женщина и принесла еду и воду. После этого их стали кормить более или менее регулярно.
Медленно тянулись дни… Каждая долгая ужасная ночь казалась белому пленнику вечностью. Лишенный одежды, он страдал от холода, и они грелись, тесно прижимаясь друг к другу.
Прошла неделя, и однажды ночью пришли воины и увели одного из пленников.
Оброски и остальные смотрели ему вслед через дверной проем. Он исчез за поворотом, и больше они его не видели.
Медленно застучали там-тамы, голоса людей слились в единый хор, время от времени узникам удавалось увидеть танцующих дикарей, когда танец выводил их за угол хижины, скрывающей площадку, на которой разворачивалось основное действо.
Вдруг ужасающий предсмертный крик перекрыл голоса танцующих. Еще с полчаса изредка раздавались дикие крики воинов, но, наконец, и они стихли.
– Он ушел к праотцам, бвана, – шепнул Квамуди.
– Да, слава Богу, – откликнулся Оброски. – Какие муки ему пришлось вытерпеть.
На следующую ночь воины увели второго пленника. Оброски пытался не слушать доносившихся звуков. Этой ночью он сильно замерз, потому что Квамуди согревал его только с одной стороны.
– Завтра ночью, бвана, – сказал чернокожий, – вы будете спать один.
– А следующей ночью?..
В течение холодной бессонной ночи Оброски мысленно возвращался в прошлое, такое еще близкое. Он думал о Наоми Мэдисон, и ему было интересно, огорчилась ли она, узнав об его исчезновении. И что-то подсказывало ему, что ее печаль вряд ли была глубока. Большинство других образов представлялись ему расплывчатыми и туманными, он мало знал этих людей и относился к ним с равнодушием. Лишь один ярко вспыхивал в его сознании – Орман.
