И сейчас, после своего дебюта в Ньюпорте, Энн поклялась себе никогда не забывать дней, проведенных ей в одиночестве.
* * *
Беатрис нарушила молчание:
— Итак, — сказала она, — он поцеловал тебя.
Энн надеялась, что в полумраке кареты подруга не увидит, как порозовели ее щеки:
— Два раза.
— Два раза!
— Я подумала, что, на всякий случай, победу стоит закрепить…
— Энн Фостер, тебе понравилось целоваться с ним! — В голосе Беатрис звучал нескрываемый ужас.
— Нет, вовсе нет. Не говори глупостей. Я его презираю. — Энн сама слышала, что голос ее звучит неуверенно. — Ах, Беа! Не нужно волноваться, что я вновь поддамся его очарованию. — Но ей пришлось добавить: — Если бы только он не был так красив, моя задача была бы гораздо легче.
Беатрис всплеснула руками.
— Вот оно что! План под угрозой. Я никогда не думала, что ты так быстро сдашься. Правда, всегда есть опасность… — добавила она задумчиво. — Мне приходилось слышать, что ненависть и любовь — значительно более близкие чувства, чем нам бы хотелось думать.
— О Бога ради, Беа, я не люблю Генри.
— Я и не думаю так. По крайней мере, сейчас. Но еще несколько поцелуев и…
— Пожалуйста, поверь мне! Я могу быть такой же хладнокровной, как и любой другой человек. Я собираюсь уничтожить его и пойду на все, чтобы добиться своего. Если для этого мне понадобится терпеть его ухаживания, не изменю решения. Но даже думать не смей, что я позволю себе оказаться настолько глупой, чтобы влюбиться в него снова. Я бы никогда не простила себе этого.
Беатрис успокаивающе похлопала Энн по руке:
— Я знаю, дорогая.
Энн облегченно вздохнула. Она очень старалась не обращать внимания на вкус поцелуя Генри, который все еще хранили ее губы.
* * *
На следующее утро в ньюпортском «Казино» играл струнный оркестр Муллали. В его скрипичной группе не хватало двух музыкантов, отсутствовал также альт — все они стали жертвами отравления несвежей рыбой накануне вечером. Но никто этого даже не заметил, потому что все были слишком заняты, сплетничая о некой бывшей миссис, а теперь снова мисс, которая посмела проникнуть на бал у Ветмора не далее как вчера вечером.
Присутствовавшие на балу настаивали на том, что они сразу же заметили что-то странное в «прекрасной незнакомке».
— Что-то такое в ней было, — говорила одна из только что вышедших замуж девушек.
— Она выглядела… — девушка как будто пыталась подобрать нужное слово, — порочной…
Галерея Хорс Шу, утреннее место встречи всех, проводящих летний сезон в Ньюпорте, была переполнена мужчинами и женщинами, облаченными в легкие наряды, выдержанные в пастельных тонах. Большинство из них с явным наслаждением обсуждали последний скандал с участием мисс Энн Фостер, девушки, существование которой едва замечали до тех пор, пока ей не «посчастливилось» выйти замуж за Генри Оуэна. «Ах, какой это будет сезон!» — говорили все. Сезон еще только начался, а уже такое событие! Собравшихся распирало от возбуждения и тайной радости по поводу того, что все унизительные сплетни касаются кого-то другого, а не их самих.
— Я слышал, что Генри взял на себя вину за расторжение их брака, чтобы избавить ее от позора, — говорила одна дама, многозначительно кивая.
— Ах, оставьте! Все знают, что он женился на ней только для того, чтобы получить свое наследство, — сказала другая, похоже, единственная точно помнившая, что происходило два года назад. Однако на ее слова не обратили внимания. Восхитительный Генри Оуэн — такой красивый и невероятно богатый, представитель Четырехсот Семейств — не может поступить низко. А кто такая Энн Фостер? Выскочка, женщина, которую допустили в ньюпортское общество только потому, что она волею случая была дочерью Рэндольфа Фостера? И еще эта бедняжка, Беатрис Лейден — верная подруга. Неужели она не понимает, какой ущерб наносит своей репутации, продолжая покровительствовать разведенной женщине?
Вдруг толпа, медленно перемещавшаяся по галерее, замерла на месте. Взгляды всех присутствующих были прикованы к двери, ведущей в мужской клуб, где только что появился мистер Оуэн собственной персоной. Он являл собой весьма импозантную картину — высокий, с широкими плечами и узкими бедрами. Черты его лица вызывали восторженные вздохи и у матрон, и у девиц. Он пользовался расположением мужчин, поскольку был прекрасным яхтсменом, отличным наездником, знал, как делать деньги, и был обожаем женщинами почти по тем же причинам. Генри Оуэн был одним из тех редких людей, плечи которых сделаны из какого-то очень гладкого материала, и любой скандал или дурное известие просто соскальзывали с них, не задерживаясь. И когда он появился у «Казино» на следующее после бала у Ветмора утро, все прикованные к нему взгляды выражали не осуждение, а сочувственный интерес.
— Вот черт, — пробормотал Генри, чувствуя себя как хорошо прожаренный бифштекс на тарелке, на который уставилась толпа голодных.
— Ощущаешь прилив храбрости, Генри? — спросил Алекс, не скрывая улыбки.
— Не очень. Объясни мне еще раз, зачем мы сюда пришли?
— Затем, чтобы показать им, что ты не полный осел, которым выставил себя вчера вечером.
— Ах, да. Серьезная причина. Но все дело в том, мой старый друг, что мне совершенно наплевать на то, что думает обо мне эта стая полумертвых рыб.
Усмешка Алекса стала еще шире.
— Да, но мне, твоему единственному настоящему другу, не наплевать. Это, знаешь ли, оскорбляет мой вкус. Ничего не могу с собой поделать.
— Ну, конечно. Как это я забыл, что моя жизнь непосредственно касается тебя.
Алекс слегка подтолкнул его, и Генри шагнул вперед, делая вид, что совершенно не замечает вызванного своим появлением ажиотажа. Будь проклято надоедливое любопытство этих людей! Он ни за что не стал бы общаться с ними, если бы это не было так важно для его бизнеса. Как ни странно, Генри был очень практичным человеком. И хотя в денежном отношении он не зависел от своего судостроительного бизнеса, очень гордился успехом, которого добился в этом деле своим собственным трудом. Его фирма «Яхты Оуэна» строила самые красивые и роскошные морские парусники в мире, которые могли купить только очень богатые люди. Вот они стоят — его клиенты, пережевывают последнюю скандальную историю с его участием и ждут, как он отреагирует. Придется их разочаровать и, если не прекратить сплетни, то, по крайней мере, приглушить, продолжая вести себя как обычно. Заурядно, рутинно, а потому — скучно.
Генри и Алекс прошли через газон, утопая туфлями в густом травяном копре. Музыка оркестра была едва слышна из-за шума, вызванного их появлением. А потом шум утих, как будто эти милые, воспитанные люди вдруг поняли, как ужасно они себя ведут, — для того, чтобы услышать друг друга сквозь какофонию звуков, которую сами же создали, им приходилось просто кричать.
