лучше махнуть рукой на традицию и Непомнящего простить.
Любимым временем суток для нас стали вечера, мы допоздна сидим в кают-компании. В светлое время года Николаич не допускал такого нарушения режима, но в полярную ночь полагает это возможным – сам порой изнывает от бессонницы. Я так и посоветовал Николаичу: пусть ребята сидят до упора в кают-компании, все-таки не наедине со своим ноющим мозгом, а вместе с друзьями.
Обычно для затравки я что-нибудь рассказываю, потом, по закону такого рода общений, кто-то вспомнит: «А вот еще случай!» – и беседа покатилась до ночи. Веня толкает меня в бок.
– Что-нибудь про Мишу!
Миша – это полуреальный, полувыдуманный персонаж, хирург из нашей клиники, который был бы до крайности возмущен, узнав, что я ему приписываю. Впрочем, я почти ничего не выдумываю, все Мишины анекдотические похождения действительно имели место – правда, случались они с разными людьми, но моим слушателям это совершенно безразлично. Они привыкли каждый вечер получать очередную «порцию Миши».
В кают-компании накурено и тепло. Одни углубились в шахматы, другие читают, третьи азартно играют в «чечево» – разновидность «козла», где каждый сражается только за себя, откуда и название: «человек человеку волк». Проигравший лезет под стол и ревет ослом (за недостаточную натуральность рева – повтор) либо кукарекает – на тех же условиях. Словом, интеллектуальная игра, «вторая после перетягивания каната», как говорят ребята.
– Антракт, ребята! – провозглашает Осокин. – Док рассказывает про Мишу!
Ребята подсаживаются поближе, и я начинаю:
– Сегодня мы возвратимся немного назад: высокой аудитории предлагается случай из «раннего Миши». Как вам уже известно, мы очень быстро поняли, что он наивен, как новорожденный теленок, и посему разыгрывать его перестали – исчез спортивный интерес. И все же, когда Миша собрался в отпуск, один из нас не удержался и напутствовал молодого коллегу дружеским советом: мол, Анатолий Палыч Демченко, наш главный врач, очень не любит, когда отпускник полностью отрывается от родного коллектива, таких он третирует, подолгу держит в черном теле. Хочешь, чтобы Палыч с восторгом и слезами повторял твое имя, пиши ему почаще, сообщай о здоровье, присылай фотографии с места отдыха. Миша поблагодарил за совет и поехал в Ессентуки укреплять организм. И вот дней через десять в ординаторскую приходит Палыч, на лице – полнейшее изумление, в руках – письмо. Мы сразу сообразили, что Миша вышел на связь.
«Послушайте, что пишет мне этот фрукт! – Палыч водрузил на нос очки и брезгливо уставился в письмо. – „Дорогой Анатолий Павлович! Неделя, прожитая вне коллектива, растянулась на год. Очень скучаю по нашим пятиминуткам и конференциям, по лично вашим указаниям. Чувствую, однако, себя сносно. Аппетит удовлетворительный, кислотность снизилась до нормы, аккуратно принимаю сероводородные ванны. Но, как говорится, тело – в ванне, душа – в родном коллективе. Если я и принимаю процедуры, то исключительно для того, чтобы с новыми силами…“ Пять страниц дикого бреда! Вы не замечали, он не поддает?»
Мы кое-как успокоили Палыча, а едва он вышел, бросились отправлять телеграмму: «Ессентуки востребования Васильеву Михаилу Михайловичу беспокоюсь молчанием Демченко».
Наутро взбешенный Палыч прискакал в ординаторскую с телеграммой: «Очень скучаю чувствую себя хорошо кислотность пределах нормы подробности письмом целую Васильев».
«Немедленно сообщите этому кретину, – орал Палыч, – что у него мозги вне пределов нормы!» Мы, разумеется, указание выполнили: «Письмо телеграмму получил удивлен отсутствием фотографий Демченко». Когда через несколько дней на имя главврача поступила бандероль, особую ярость Палыча вызвала фотокарточка, на которой Миша под сенью магнолий лижет эскимо…
Наибольшим успехом рассказы про Мишу пользуются у Шурика Соболева. Владея стенографией, он их записывает и потом перепечатывает на машинке, что вызывает у меня беспокойство, – не дай бог, попадут к Васильеву, ныне заместителю главного врача и моему непосредственному начальству!
– Док, расскажи еще, как Дугин по бухгалтерии с кувалдой бегал, – просит Шурик.
– Ишь, разохотился, шкет! – возмущается Дугин. – А про пургу не хочешь?
Эта история произошла в начале дрейфа и доставила всем огромное удовольствие: неопытный первачок Соболев выбежал в пургу по большому делу и через мгновение заскочил обратно в домик с полными штанами снега. Своим выпадом Дугин ловко «вышел из боя» и переключил общее внимание на Шурика.
– Шурик, расскажи, почему ты не женился?
– Не стесняйся, здесь все свои!
Эту историю Шурик неосторожно поведал своему начальнику, а Костя, конечно, сделал ее достоянием коллектива. На занятия в арктическое училище Шурик обычно ехал на одном и том же рейсовом автобусе, познакомился с молодой кондукторшей и в день совершеннолетия принял ее предложение. Но сначала, конечно, обратился за разрешением к маме: «Мама, Люда сказала, что теперь я могу на ней жениться». – «А ты очень хочешь жениться?» – «Ну конечно». – «А если я куплю тебе „Спидолу“?»
Искушение было слишком сильным, и на целых полгода Шурик оставил маму в покое. Люда обиделась, подчеркнуто громко напоминала о плате за проезд, а потом сказала жениху, что пора и честь знать, взрослые люди все-таки. На сей раз Шурик был настроен так решительно, что мама повздыхала, повздыхала и – купила ему мотороллер.
Длинный, нескладный, с цыплячьим пушком на щеках, Шурик был постоянным объектом шуток. То ему на день рождения дарили пинеточки (Шурик носил редкостную обувь сорок седьмого размера), то посылали разгонять шваброй туман, а однажды разыграли целый спектакль: по якобы полученному сверху приказу организовали народную дружину, а чтобы дружинники не остались без дела и могли отличиться в проделанной работе, назначили Соболева хулиганом. Но шутки, в общем, были дружеские, да и никому в обиду своего напарника Томилин не давал, поскольку успел к нему привязаться. К тому же все знали, что злых розыгрышей Николаич не любит и может крепко за них всыпать: на полярных станциях случалось, что одна жестокая шутка выводила человека из строя на всю зимовку.
Между тем Непомнящий, который сидел за отдельным столиком и что-то рисовал, требует внимания.
– Выношу на обсуждение коллектива, – скромно говорит он, кладя перед Николаичем лист бумаги.
Это был эскиз диплома о переходе через географический Северный полюс: на фоне сетки из параллелей и меридианов – земная ось, на которой висят для просушки несколько пар унтов. С небольшими поправками эскиз мы одобрили, и разговор зашел на любимую тему.
– Бочка с отработанным маслом готова, земную ось смажем, – мечтает Веня, председатель комитета по проведению праздника. – А потом на тракторе – кругосветные путешествия и выдача дипломов наиболее достойным, согласно утвержденному мной списку.
– А разве не все получат? – удивляется Соболев.
– Уравниловка, Шурик, недопустима, – сурово говорит Веня, – она осуждена периодической печатью. Такой диплом – документ нешуточный,
