дрязгах бухгалтер, который даже во снах на супружеском ложе переживает приключения максимум в масштабе турпохода. Никакие мы не железные, мы терпеть не можем пурги, очень скучаем по близким, страдаем без солнца и немножко бледнеем, когда грузик на шпагате начинает раскачиваться. Просто это наша работа, к которой мы приспособлены лучше, чем тот самый бухгалтер, – и все.
Это сегодня. А завтра?
Я оболгал бы своих ребят, которых, ей-богу, немножко люблю, если бы не сказал одну важную вещь.
Завтра, когда они вернутся домой, они намертво забудут о том, что страдали. Ну, словно волшебник сотрет, выбросит из их памяти тоску и несовместимость, угнетенность и бессонные ночи. Все, что они пережили, будет им казаться совсем иным, и цвета будут другими, и солнце огромным и ярким, и товарищи веселыми и разбитными – «своими в доску». В памяти останется только хорошее – так обязательно и всенепременно будет завтра.
И тогда попробуйте наступите им на хвост, поставьте их труд под сомнение, промямлите, зачем они губят свои молодые жизни во льдах Арктики и в снегах Антарктиды, – и я не отвечаю за целостность вашей драгоценной «морды лица». И не ссылайтесь на меня: мало ли чего я вам наговорил! Ну, может, и брякнул, не подумав, но – не помню, забыл. Одним словом, не было такого…
Бармин вздрогнул: у кают-компании тревожно и часто забили по рельсу. Не спеша, как учил Николаич, оделся, загасил огонь в капельнице и быстро вышел из домика.
Двенадцать часов из жизни станции
1. Семенов
Был у Семенова и Гаранина в жизни очень смешной случай. Как-то поехали они жарким летом на любимый Андреем Валдай на двух машинах. Заветное местечко оказалось незанятым, и они стали устраиваться на ночлег основательно, с удобствами: разбили два двухкомнатных шатра, накосили травы и устлали полы, провели свет от аккумулятора, поставили раскладушки. Жены и дети устали с дороги и быстро уснули, а Семенов и Гаранин по старой привычке долго читали.
И вдруг свет погас. Одновременно, как подброшенные пружиной, они выскочили из палаток, ошеломленно уставились друг на друга и буйно, неудержимо расхохотались. Жены никак не могли понять спросонья, почему их мужья сходят с ума, но те отделались какой-то шуткой, поправили контакт у аккумулятора и вновь улеглись. И лишь наутро, подвергнутые энергичному допросу, признались.
Вера и Наташа очень смеялись, любили рассказывать в компании про тот случай, а Семенов и Гаранин смеялись вместе со всеми, но переглядывались, словно напоминая друг другу эпизоды, когда погасший свет вызывал совсем другие эмоции.
На дрейфующих станциях электричество к домикам идет по тонкому проводу, который легко рвется даже при слабых подвижках льда. В полярную ночь лучшей сигнализации и придумать невозможно: погас в домике свет – бей тревогу!
Когда домик погрузился в темноту, Семенов лежал в постели и читал книгу.
Много лет назад в такой же ситуации первачок Семенов выбежал за дверь голый и, увидев, что домик накренился и завис над свежим разводьем, помчался босиком в кают-компанию. А на пути – трехметровая трещина. Мороз, ветер! Попрыгал, попрыгал первачок на обломке Льдины и, деваться некуда, полез обратно в домик – одеваться… Товарищи потом смеялись, вспоминая, как Семенов изображал молодого кенгуру, но с первачками на дрейфующих станциях случалось и не такое…
И все-таки преодолел самого себя: ложась спать, обязательно раздевался до трусов. Тогда, на первой своей Льдине – для-ради самоутверждения, а в последующих дрейфах – потому, что видел в этом необходимость, великий смысл: каждый на станции знал, что самый опытный человек, ее начальник, уверен в себе и в своей Льдине, а если начнется заварушка, всегда можно успеть одеться. Не раз бывало, что в сложную ледовую обстановку к Семенову под самыми надуманными предлогами заглядывали люди, и беспроволочный телеграф разносил по домикам: «Николаич разделся до трусов!» И хотя даже первачки догадывались, что начальник занимается психотерапией, но следовали его примеру, заставляли себя раздеваться – и испытывали гордость за свое хотя бы внешнее спокойствие и уверенность. А тех, кто не верил и, пряча глаза, выползал утром из спальника одетым, – поднимали на смех.
За многие годы отработанными до автоматизма рассчитанными движениями Семенов оделся, услышал частые удары гонга, потом звук, похожий на треск рвущейся парусины, и, погасив печку, быстро покинул домик.
Мозг его, натренированный мгновенно оценивать обстановку, зафиксировал несколько главных моментов.
Во-первых, пурга утихла, и луна щедро освещала Льдину, превращая непроглядную тьму в спасительные сумерки.
Во-вторых, Льдину перерезала на две части метровая трещина, над которой клубился пар. Все домики по правую сторону оказались без света: значит, трещина длинная, пошла по всему расположению. От лагеря оказались отрезанными метеоплощадка, аэрологический павильон, локаторская, гидрологическая палатка и жилой домик Осокина, Рахманова и Непомнящего.
В-третьих, откуда-то издали, со стороны магнитного павильона, возник нарастающий гул: там началось торошение.
В-четвертых, Кирюшкин и Дугин бежали с паяльной лампой разогревать двигатель одного трактора, а к другому, двигатель которого работал круглосуточно, несся Филатов: не колеблясь, перемахнул через трещину, сел за рычаги и двинулся к радиостанции. Очень удачно, что тракторы оказались по обе стороны от трещины, очень удачно!
С этой минуты на станции задействовало аварийное расписание.
На раздумья у Семенова были считаные секунды.
Люди бежали к кают-компании в расстегнутых каэшках, иные без шапок.
– Аварийный запас в трещину ухнул!
– За аэропавильоном море шумит!
– Бармин! – Семенов поднялся на крышу, встал у прожектора. – Проследи, чтобы люди как следует оделись! Подготовить факелы!
И, полностью отключившись, стал изучать обстановку. Луч прожектора – на магнитный павильон, за которым шло торошение.
– Кирюшкин, Дугин, Груздев – эвакуировать магнитный павильон!
Луч прожектора – на метеоплощадку и аэропавильон. Неподалеку за ними начиналось разводье, полукругом опоясывающее лагерь. Из-за клубящегося пара ширину разводья определить оказалось невозможно, однако самим строениям как будто непосредственной угрозы не было.
Луч прожектора – на гидрологическую палатку. Возле нее с факелом суетился Ковалев, в его малоосмысленных движениях Семенов угадал растерянность. Палатка накренилась, стала оседать, одному Ковалеву там не справиться.
– Бармин – к Ковалеву!
Луч прожектора – на дизельную и теплый продовольственный склад. Вдали, в полукилометре примерно, лед встал на дыбы, но пока эти объекты вне опасности.
Сердце у Семенова сжалось: в пяти шагах от радиостанции расходилась трещина, темная полоска пробежала и с другой стороны.
– Горемыкин, останешься у прожектора, действуй по обстановке!
– Есть действовать по обстановке!
Семенов побежал к радиостанции.
2. Томилин
Мы с Веней подготовили емкости и вышли из дизельной подышать свежим воздухом. Ветер подутих, в лунном свете одинокие снежинки планируют – красотища! Молчим, дышим, любуемся,
