Даже Гассан был удивлен этой неожиданной выходкой Сади, но он следовал велению своего сердца.
– Не отвергайте, ваше величество, моей просьбы, – продолжал он, – внутренний голос говорит мне, что за словами этого визиря скрываются измена, фальшь. Это заставляет меня трепетать – трепетать за жизнь вашего величества!
– Что ты сказал! – резко и сердито перебил молодого пашу султан. – Обвинение твое падет на испытанного советника и слугу моего трона!
– Внутренний голос не обманывает меня, я взываю о милостивом внимании вашего величества! Заманчивые предложения визиря фальшивы, а если и не так, то результат заблуждения, последствия которого будут ужасны! – сказал Сади.
– Довольно, Сади-паша! – закричал султан. – Я извиняю твою опрометчивость твоими добрыми намерениями, но в этом случае просьба твоя опрометчива и недальновидна. Ступай!
Сади встал; предостерегающий голос его не был услышан, он только повредил себе своими словами, это он чувствовал, он впал в немилость, но не раскаивался, он не мог поступить иначе.
III
Отравление великого визиря
Единственное влиятельное лицо при дворе, которое оставалось противником бывшего Шейх-уль-Ислама и все еще мешало его замыслам, единственное лицо, которого еще боялся Мансур-эфенди, был великий визирь.
Махмуд-паша был человек энергичный, хоть об управлении им страной говорили немного хорошего, но он твердо преследовал свои планы и проникал в планы других. Мы знаем, что в продолжение многих лет он был противником Шейх-уль-Ислама, и Мансур неоднократно называл его интриганом.
Феми-эфенди, новый Шейх-уль-Ислам, был человек пожилой, держался вдали от двора и не слишком много давал говорить о себе, он был более под стать великому визирю, чем Мансур, который ненавидел и боялся великого визиря, потому что он один понимал его планы.
Мансур хотел возвести на престол принца Мурада и был уверен в его благодарности за такую услугу. За насильственное низвержение султана, кроме Рашида и Гуссейна Авни-паши, были также и визирь Халиль-паша, морской министр Ахмед Кейсерли-паша и Мидхат-паша. Мансур нашел уже нового преемника великому визирю в лице преданного ему Мехмеда Рушди-паши, но прежде всего надо было во что бы то ни стало устранить Махмуда.
При этом, однако, следовало избежать всякой огласки – открытое насилие, убийство, нападение не могли иметь места, к тому же подобное дело трудно было выполнить: великий визирь никогда не выезжал без свиты, и, кроме того, рассказывали, что он, по совету одного посланника, носил под сорочкой толстую кожаную кольчугу, которая вполне предохраняла его от ударов и пуль. Надо было, значит, подойти к нему другим путем.
Мансур-эфенди только потому взял к себе в услужение грека Лаццаро, что имел свои причины купить его молчание и еще нуждался в его услугах.
Лаццаро был при Мансуре и давно уже заметил, что тот ненавидел и боялся великого визиря.
– Что, ваша светлость, если бы Махмуд-паша умер скоропостижно? – тихо спросил Лаццаро, все еще величая своего господина прежним титулом и стоя в почтительной позе. Он искоса смотрел на Мансура своим страшным взглядом.
– Говорят, великий визирь по временам прихварывает! – отвечал Мансур-эфенди.
Никто, кроме него, ничего не знал об этом, но Лаццаро тотчас же понял смысл его слов.
– Правда, ходят такие слухи, – отвечал он, украдкой посмеиваясь. – Махмуд-паша уже немолод, притом же он довольно тучен – при подобном сложении с ним может когда-нибудь случиться что-нибудь вроде удара.
– Невелика будет потеря для государства.
– А ваша светлость избавитесь от одного противника. Мне хотелось бы сделать один опыт – у меня в Галате есть одна знакомая, которая в былое время много странствовала и принесла с собой из одного персидского монастыря много прелестных вещиц! Она показывала раз мне тоненький кожаный мешочек, но надо быть с ними чрезвычайно осторожным! Между редкостными средствами против всякого рода припадков есть и такие, что при случае могут иметь опасное действие. Мне помнится, что раз она показала мне маленькую коробочку с желтою цветочною пылью и говорила, что она ядовита. Кому наскучит жизнь и он захочет умереть, тому стоит только понюхать эту коробочку. Одного запаха, тонкой струйки этой пыли достаточно, чтобы приключилась мгновенная смерть.
– Достаточно одного вдыхания этой цветочной пыли? Вот, действительно, редкое средство!
– У моей знакомой в Галате их много! Мне помнится, в одном из ее кожаных мешочков есть несколько зернышек; кто проглотит хоть одно из них, делается жертвой неминуемой смерти.
– По-моему, цветочная пыль лучше. Такое зернышко все равно что пилюля, а пилюли так себе, зря не принимают.
– Так-то так, ваша светлость, но ведь можно растолочь это зернышко в порошок и насыпать в стакан, – сказал Лаццаро. – У моей знакомой есть еще более редкие средства! Так, в одном флакончике есть у нее белый, прозрачный, как вода, сок. Она говорит, будто он выжат из корня одного цветка, растущего в монастыре далеко в Персии. Сок этот действует, как экстракт гашиша, но еще в десять раз сильнее его! Одной капли достаточно, чтобы вызвать чудеснейшие видения; двумя можно возвести душу к небесам, а трех капель достаточно для того, чтобы она уже никогда больше не возвратилась на землю, чтобы человек заснул навеки!
– Опасные средства! – заметил Мансур-эфенди.
– Не даст ли, ваша светлость, какого-нибудь поручения к великому визирю? – вдруг спросил грек.
– Поручение? Гм, да, – отвечал Мансур медленно и растягивая слова как бы в раздумье.
– Мне помнится, я должен был запечатать и отнести письмо к великому визирю.
– Так, так – письмо! Разве я тебе говорил об этом?
– Кажется, сейчас, ваша светлость.
– Сейчас?
– Или давеча, хорошенько не помню!
Теперь Мансур хорошо понял, чего желал грек. Он сел за письменный стол и написал просьбу от неизвестного, в которой просил о месте, и подписался вымышленным именем.
Затем, свернув бумагу и написав адрес, но не запечатав письма, передал его греку.
– Проситель – бедняк, которому я желаю добра, – сказал он. – Может быть, у Махмуда-паши и найдется для него какое-нибудь место! Но не говори ему, что пришел от меня, это не принесет пользы просителю. Знает ли великий визирь, что ты у меня в услужении?
– Нет, ваша светлость, – отвечал Лаццаро, принимая письмо. – Этого никто не знает, кроме нас двоих да проклятого Черного гнома, который снова ускользнул из рук палача и с тех пор бесследно пропал. Я уже разыскивал лжепророчицу, но все усилия мои были тщетны, я нигде не мог найти ее. Теперь все мои надежды на Сади-пашу.
