но русское правительство немедленно порвало дипломатические сношения с Турцией, тем охотнее, что именно турецкие владения могли быть для России наиболее желанным «приростом» в случае победоносного окончания войны (проливы, Армения). На Кавказе возник, таким образом, новый фронт. Его командующим был назначен наместник на Кавказе ген. – адъютант граф И. И. Воронцов-Дашков, начальником штаба – ген. Мышлаевский, замененный вскоре ген. Н. Н. Юденичем.
Первые наступательные действия на суше были начаты русскими, занявшими горную крепость Баязет. Но когда подошли турецкие подкрепления, турецкий военный министр Энвер-паша, в свою очередь, повел наступление; в середине декабря турки быстрым движением проникли глубоко на русскую территорию; в грузинских областях уже начиналась паника, но русские войска, несмотря на численный перевес противника, сломили его натиск под Сарыкамышем и вытеснили турок обратно через границу.
Можно сказать, что в течение первых месяцев войны в России не было «внутренней политики». Царило общее единодушное желание победы. Ждали скорой развязки, и все спорные вопросы, естественно, откладывали до окончания войны. Армия и ее вожди пользовались огромной популярностью. На общем ходе жизни «тыла» война отражалась сравнительно мало – много меньше, чем во Франции или в Германии. В высших учебных заведениях шли занятия; театры и кинематографы были переполнены; промышленность и торговля, так или иначе, приспосабливались к новым условиям, получившимся вследствие закрытия всех главных границ.
Для сношения с внешним миром – особенно после закрытия Дарданелл – оставались только далекий Владивосток и Архангельск, замерзающий больше чем на полгода; провоз через нейтральные страны (Швецию и Румынию) подвергался все больше возраставшим ограничениям. Недостатка в продовольствии, конечно, не было и в помине. В то же время запрещение продажи спиртных напитков и широкое оказание помощи семьям запасных, призванных на войну, вызывали огромный приток вкладов в сберегательные кассы[222]: в массах наблюдался несомненный рост благосостояния. В самом начале войны опасались, что прекращение вывоза хлеба и других продуктов (масла, яиц, птицы) за границу приведет к катастрофическому падению цен, разоряющему производителей. Но это опасение не оправдалось: возросший внутренний спрос, особенно на нужды армии, быстро заменил закрывшиеся внешние рынки.
С самого начала войны императрица Александра Феодоровна и великие княжны Ольга Николаевна и Татьяна Николаевна, пройдя курс сестер милосердия, работали в качестве таковых в лазарете государыни в Царском Селе. В Зимнем дворце императрицей был создан большой склад белья, отправлявшегося войскам на фронт. Такой же склад имени ее величества образован был на средства чинов министерства внутренних дел.
Великая княжна Ольга Николаевна была поставлена во главе комитета помощи семьям запасных. Когда же с 1915 г. появились в значительном числе беженцы, то по высочайшему повелению для заведования ими был образован особый комитет во главе с великой княжной Татьяной Николаевной.
«Всю первую половину минувшего года оппозиционное настроение общественности возрастало… – отмечал в обзоре на новый 1915 г. “Вестник Европы”. – Вспыхнула война, и все явления нарастания оппозиционности и недовольства вдруг исчезли. Война, как магический нож, отрезала первую половину года от второй… Война дала народу отрезвление. То, что в условиях мира было неосуществимо, осуществилось… На шестом месяце жестокой из жестоких войн страна вступает в новый год без малейших признаков утомления».
Имелись, конечно, и оборотные стороны. Война породила в России, как во всех воюющих странах, большую обличительную литературу. Дело началось с жестокого обращения немцев с оставшимися в Германии иностранцами; затем пошли свидетельства о поведении немцев в Калише и других занятых ими городах русской Польши; с началом военных действий в крупном масштабе рассказы о «немецких зверствах» только умножились. Были и случаи уличных эксцессов, вроде разгрома здания немецкого посольства в Петербурге. Министерство иностранных дел в докладной записке государю назвало этот факт «ужасающим и прискорбным событием». В общем, однако, случаев насилия было меньше, чем в других странах. Зато огульное отрицание всего немецкого перекинулось и на интеллигенцию: различные научные общества стали исключать из своей среды германских и австрийских ученых; были философы, доказывавшие, что Кант и Крупп по существу – одно и то же…
Очень быстро это обличение всего немецкого обратилось и против немецких элементов внутри России. Как балтийское дворянство, так и немцы-колонисты, не исключая меннонитов, поселившихся на Волге при Екатерине II, начали подвергаться заподазриванию и обличениям. Еще в заседании Гос. думы 26 июля представители русских немцев бар. Фелькерзам и Люц выступали с такими же патриотическими заявлениями, как остальные[223]. Через несколько месяцев все немецкое население России оказалось взятым на подозрение. Закрывались все немецкие газеты, в том числе существовавшая со времен Петра Великого St. Petersburger Zeitung. Некоторые органы печати, в первую очередь «Вечернее Время», занимались разыскиванием немецких фамилий по всем ведомствам. Эта кампания была первым проявлением внутренней розни во время Великой войны. Со стороны левых кругов она не встречала особого протеста, т. к. немцы считались всегда элементом консервативным.
Сначала репрессивные меры применялись только к подданным неприятельских держав (для австрийских славян и для эльзасцев делались исключения). Но 2 февраля 1915 г. был издан по 87-й ст. закон о принудительном отчуждении земель у выходцев из Германии и Австро-Венгрии во всем 150-верстном приграничном районе; на добровольную ликвидацию оставлялись сроки от 10 до 16 месяцев.
Сенат большинством 56 против 32 голосов решил, что подданные вражеских держав не должны пользоваться судебной защитой. Для должников германских и австрийских подданных открывалась, таким образом, возможность освободиться от платежей; многие, в том числе и городские учреждения, этим воспользовались. Это распространение военных законов на частноправовые отношения вообще было новой чертой в международной жизни: во время Крымской кампании, например, Россия считала еще себя обязанной платить англичанам проценты по займам, хотя она и состояла с Англией в войне.
Великая война подобно землетрясению перевернула психологию народов и опрокинула представления о праве и добре, казавшиеся незыблемыми. Наряду с героизмом и жертвенностью война порождала психологию: «Добро есть то, что содействует успеху». Такая «военная психология» была преддверием революционных перемен. Это сказывалось одинаково на обеих сторонах, но только немногие сознавали эту опасность. К их числу принадлежала императрица Александра Феодоровна. При первых вестях о том, что и действия русских войск тоже вызывают иногда нарекания в занятых местностях, государыня писала государю (20.Х.1914): «Война подняла дух, очистила много застоявшихся умов… Одного бы я только желала, чтобы наши войска вели себя примерно во всех отношениях, не грабили бы и не разбойничали; пусть эти гадости творят только прусские войска. Во всем есть всегда уродливая и красивая сторона, то же самое и здесь. Такая война должна бы очищать душу, а не осквернять ее… Я хотела бы, чтобы имя наших русских войск вспоминалось впоследствии во всех странах со страхом и уважением, но и с восхищением».
Когда определилось к концу года, что
